?

Log in

МГУ.ЖУРФАК.ВЫПУСК'82
 
[Most Recent Entries] [Calendar View] [Friends]

Below are the 14 most recent journal entries recorded in МГУ.ЖУРФАК.ВЫПУСК'82's LiveJournal:

Friday, September 21st, 2012
5:13 am
[nipayy4]
4:58 am
[nipayy4]
Friday, March 23rd, 2007
7:28 pm
[sengiley]
Объявление на официальном сайте журфака
Вниманию выпусников факультета! В апреле - мае 2007 года планируется провести встречи с выпускниками: писателями, политиками, работниками радиовещания и телевидения, рекламы и PR и т.д. Но основные юбилейные мероприятия (связанные с 60-летием журналистского образования) состоятся 7 июня. Приглашаем выпускников высказать свои пожелания и предложения секретарю общества выпускников Вороновой Ольге Алексеевне - тел. 203-65-69, mail: vipusknik@journ.msu.ru
Thursday, March 1st, 2007
12:35 am
[sengiley]
Однажды
 “Самая болезненная тема последних десятилетий – война в Чечне.

В первый день после объявления штурма Грозного я вылетел на историческую родину, и в самолете встретился с бородатым улыбчивым человеком, который представился Сергеем Кузнецовым. Я был страшно рад, что на фоне российско-чеченской трагедии мы с ним оставались Сережей Кузнецовым и Саидом Бицоевым. Рассказывать долго – важен сам факт.

4.5.97. ЦДЖ. С.Бицоев

***

Маргарита Попова

“Декабрь 1994 года. Первый штурм Грозного. Журналисты из Москвы пока еще добираются туда сами по себе, на свой страх и риск. Основное население Грозного разбежалось по горным родственникам – штурма ждали. Корреспонденты нашей газеты болтались по городу в поисках хоть какого-то жилья. Наконец, собкор Рейтер сказал, что один местный журналист пускает коллег на ночлег

Нашли квартиру к ночи. Им открыли, пустили, накормили. Народ спал вповалку, что-то писал, кто-то диктовал отчет в редакцию. Хозяин квартиры, узнав, что последние гости – из Москвы, стал рассказывать, что и он тоже когда-то учился в Москве на факультете журналистики.

- А с кем вы учились? – спросил москвич.

- С Оксаной Полонской, Ритой Поповой.

- Не может быть! Она шеф моего отдела!

- О!

И тут застолье началось по новой.

Это был Муса Мурадов”.

“Однажды, будучи в Питере, в воспитательном доме, изрядно измучив директора своими вопросами, раскланиваюсь. Тут возникает некто, который требует от директора того же, но чтобы и с фотографиями. Он узнает меня первым. Оказался Сергей Кузнецов. Щадя директора, которая, казалось, сейчас рухнет от усталости, договариваемся о совместных усилиях при подготовке материала. Директор вздохнула спокойно.

Коварный… Он так и не сделал для меня фотографий”.

Т.Савватеева

***

.
”.
12:28 am
[sengiley]
Архив Спиридоновой
 

ПЕРВЫЙ КУРС

Посвящение Носкову

Ты лети с дороги, птица,

Зверь, с дороги уходи!

Видишь, наш Андрюша мчится,

Грязь взметая на пути?

И с налета, с поворота

На сто одиннадцатый бас*

Заскочил Андрюша прытко –

Шел утра десятый час.

Эх, автобус-разавтобус,

Ты неси его скорей!

Он поедет, он помчится

До журфаковских дверей.

Из Анадыря с Чукотки

Он летел, мечту тая.

С балычком, с кетой, с икоркой

Пил он водку втихаря.

Несся он неудержимо

С пачкой “красненьких”** в руке,

А еще таких же много

Было спрятано в носке.

Эх, ботиночки Совмина,***

Эх, костюмчик а-ля понт!

Не стареют диски Пресли,****

Элвис Пресли не умрет!

 
Примечания
*(bus (англ.) – автобус)
** советские купюры достоинством в десять рублей
*** Носкевич имел блат в Совмине и хвастался, что с помощью этого блата на его нестандартную двухметровую фигуру можно изготовить по индивидуальному заказу и костюмчик, и ботинки
**** Он поразил всех на первом вечере курса стихами памяти Элвиса Пресли, которые звучали очень неформально

 

ПРАКТИКА

Приба – Спире (из Свердловска, 1979) (из Новосибирска, 1979)

“Город Свердловск оказался донельзя модным. Мужчины ходят в полосатых – пижамных – брюках, дамы густо красятся и смеются по-лошачьи. Очень много котов, собак и прочей живности. Тов. Манюхин, 1-ый секретарь горкома КП(СС), сказал на встрече с избирателями: “Товарищи! Сегодня мы выбрасываем на прилавки 76 тонн колбас. Я должен вам сказать ответственно: для населения миллионного города этого достаточно!” Мы посчитали – получается 76 гр. на человека. Интересуюсь: что кушает тов.Манюхин? По его бакенбардам не видно, что впроголодь живет – ох, не видно…

Здания в Свердловске красют в серые тона, чтобы не коптились, одно светлое пятно – телестудия: дом с колоннами, в псевдоклассическом стиле. У нас тут работают люди со всякими смешными фамилиями – например, Скопец. Или Тестоедов. Я их все в отдельную тетрадочку записываю, чтобы тебе за завтраком показать”.

“Недавно читала Милютенке свои материалы, она сказала, что это маразм. А что делать, если в информации без этого нельзя? Когда я попыталась вставить пару “красявостей” в свои материалы, у меня их моментом выкинули. И правильно сделали.

Милютена тебе не пишет по причине крупной занятости. Ей тут один мужик из УрГУ предложил на полном серьезе руку, сердце и стипендию, и она теперь испытывает большие муки, так как “балансирует на грани девственности”. Мои же дела на любовном фронте можно озаглавить единообразно: “Высокая нравственность. Советский образ жизни”. На многочисленные предложения, начиная от “по пиву” и кончая двухдневным отдыхом, я отвечаю отказом”.

И.Петровская – Н.Спиридоновой

“Много работаем. Каждый день снимаем. Некуда деваться от сельхозтематики. Заедает. Я все время путаюсь в кормоединицах, фуражных коровах и сенаже.

Начинаю контактировать с работниками торговли. Снимала на днях конкурс продавцов. На прилавке появилась колбаса. Но мы ее не снимали. Как-то неловко было. Что мы, колбасы не видели? Но выдавали голодные глаза. В конце концов мне выдали цельный батон варено-копченой колбасы. Я была очень горда. У нас на студии считается дурным тоном приезжать со съемок без добычи.

Вчера Светка (Резвушкина) философски заметила: “Все-таки КАК человек ко всему привыкает!” Дело было в прачечной, где мы стирали белье в ржавых тазах и мыли головы под краном. А душ у нас не будет работать до 1 августа. Но будет меньше микробов – ведь микроб от грязи дохнет, - помнишь?

Светка вообще все время потирает руки и говорит: “Ну вот и славно!” Так говорил с душевнобольными психиатр Стравинский”.

СТИХИ

Елена Милютенко

Через дебри недоверья

Эта тяга – зверя к зверю,

Через пропасти разлуки –

Наши сцепленные руки.

В летнем небе беспечально

Разминулись наши стаи,

Нереальность и реальность

Вновь меняются местами.

В честных, смелых обещаньях –

Ограниченность оков,

Если близится слиянье

Двух свободных облаков.

***

Я все пойму:

В чем гений ты, в чем бездарь,

Где залежи,

А где пустые бездны,

Пусть хвост увяз – высоко голова,

Странны поступки – хороши слова.

Я все пойму:

Что честно и что лживо,

Что умерло в тебе и то, что живо,

Где плачет, где юродствует душа.

И только раз глухую встречу стену,

Мне не понять: я для тебя бесценна

Или не стою медного гроша?

***

Так это принято у нас:

Взять торт, вино и завалиться,

Чтобы увидеть эти лица,

Петь до утра, придя на час.

Вот так у нас заведено:

Бежать в музей, лететь в кино,

Читать стихи, свои, чужие,

Просить, чтобы не обложили…

И радости, и передряги,

И все любовные напряги

У нас становятся известны,

Так что скрывать их бесполезно.

Пускай влеченье – род недуга,

Но после первой из “картошек”

Мы (где-то, как-то) жить не можем

(но лишь местами) друг без друга.

***

Нас ровно девять – девять муз,

Таких сравнений не боюсь.

Наш самый главный Аполлон

Был с этой должности смещен.

Кто Талия из нас, кто Клио,

Не разобрали мы еще.

Когда стихи читаем хором,

Танцуем или же поем,

То мы друг в друге узнаем

Эрато, видим Терпсихор.

Как далеко наш Геликон,

Как далеко Парнас,

Но ведь гитара не слабее лиры,

Есть рядом “Космос”,

А через дорогу – “Марс”,

И время есть для дружеского пира. 

 

Наталия Спиридонова

Друзья меня покинули,

Покинули друзья.

И вроде бы невинная

Стою виновна я.

Полны столы буфетные

И пола кафель прост.

Подносы безответные,

И тётя Мира в рост.

Глупы ром-бабы черствые,

Интеллигент рулет,

Круги с орехом чопорны,

Рогалику – привет!

Обижена, подстрижена,

Свой унесу поднос… 

 

Татьяна Визбор

Разговоры идут, карты с неба летят:

Мы гадаем на них, ведь они нам простят.

Все простят, все поймут, - никаких вам забот.

А на шее хомут (он ведь так им идет!).

Кони стадом бегут, я бросаю лассо –

Поступаю, как Брут (без особых красот).

Обуздать захочу, - мало в этом добра…

Ты молчишь, я молчу, и потушена бра…

Мерклый свет за окном, мне пора уходить…

Золотистым вином жажду не утолить.

Как тебя назовут?.. Как тебя окрестят?..

Разговоры идут… Разговоры не спят…

 

Переписка

“Я – Прибе” (Н.Спиридонова)

Я гибну осенью,

Листвою опадаю,

Землею стыну,

Ветром разношусь.

Подобно осени,

Я никогда не знаю,

Воскресну ли весною, возрожусь.

“Приба – мне”

Чередованье лет свои законы знает

За летом осень следует и за зимой – весна

И осень, умирая, точно знает

Что в тысяче цветов распустится она

(хуже, но правда – комментарий Прибы к ее же ответным стихам)

БОРОДИНО

Заявление Листьеву

(рукой Резвушкиной от всех)

“Владик!

Прошу принять в бригаду

Резвушкина

Спиря Приба

Петруха

Саха Милютена

Каморжина

Малыш

Курохтин

Боб

Абдуллин”

Пояснение для тех, кто забыл:

Резвушкина и есть

Спиридонова Прибыльская

Петровская

Каверзнев Милютенко

Каморжина

Малышева

Курохтин

Юнанов

Абдуллин

 

Светлана Резвушкина

Мы пришли в Бородино – рожи скучные.

И попили мы вино – но без радости.

Потому что – где же вы, деньки наши лучшие?

Где же мыши наши – вы, прошлогодние?

Даже грязь, и ту убрали – подлы сволочи!

Телогрейки износили – второкурсники!!!

Вот сидим и курим мы – пьем мы горькую.

Вот за эту, за житуху безутешную.

***

Мы там немножечко пройдем – подышим воздухом!

Не потревожим никого – мы будем ласковы!

И воздуха того вдохнем – хотя б немножечко…

И неба… Больше ничего – какое ж горе в том?

Мы можем память не везти – она не надобна!

С кого же требовать вернуть нам наше прошлое?!?

Искать того и не найти – ужасно страшно нам!

Ужасно страшно не найти… Искать – не пошло ли?

Давай не трусить, не рыдать – мы будем гордые!

Мы возвращаемся домой – там все оставлено…

Мы возвращаемся в Себя – а мы же не мертвые!

Мы будем жить и будем петь – все песни новые! 

 

Елена Милютенко

В тумбочках рыщут

Голодные мыши,

Песен не слышат.

В кучу не свалены грязные ватники,

Никто не прячется у нас под кроватями

 

В комнате нашей свежо, не надымленно.

Много “не”…? Вот именно. 

 

Татьяна Визбор

Когда бы мне вчера сказали,

Что указующим перстом

Нас на сражение послали

На поле под Бородином,

Мои глаза бы стали с блюдце:

“Да что вы, боже упаси!

Там вновь надежды разобьются

(как все не вечно на Руси!)

И не хочу страдать я больше

И никакой такой любви

Не надо мне, зачем же дольше?

И не поеду – не зови!”

Все, решено: мои не пляшут,

Да это ясно и коню.

Пускай теперь другие пашут…

Ой, что за лажу я гоню?!

 

Наталия Спиридонова.

Приговоренные к Бородино

Мы не знали – чувствовали,

Содрогаясь, верили.

Нет, не нужно – пусть его,

А в душе лелеяли.

Ну, свершилось, господи,

Славен будь, Создатель.

Или, может, проще бы,

или обязательно?

Испугались – вздрогнули,

Темнота иль свет?

Кто сказал, что прошлого

Не отыщешь след…

Или жизни заряд, или сердца яд,

Что за роки Б*** таят?

Веселые, оживленные,

Способные, удивленные,

Любимые, окрыленные,

Пожизненно приговоренные к памяти Бородино. 

 

Татьяна Визбор

Я гляжу в его окно.

Едет он в Бородино?

Может, на день иль на два?

Это все слова, слова…

Дождик в поле капает.

Не пойду я на поле. 

 

Елена Милютенко

Не возвращайтесь в милые места,

Вы прежней прелести там не найдете,

Былых волнений не переживете,

Там тихо плачут грусть и пустота,

Там тонкий клен пылает новой страстью,

Вороны разучили новый хор.

Бородино еще над нами властвует.

А будет ли?

Я не хочу царицу бала

Увидеть в грязном неглиже.

Труба нам сборы заиграла.

Будьте готовы. Как? Уже?

ЗАПИСКИ

Спиридонова – Полозок:

 

“Ольга, знаешь картину “Явление доцента Орлова народу”?”

***

“А с Жалыбина Петра

скульптор Злободневцев

ваяет с ночи до утра

катафалк для немцев”.

Н.Спиридонова

ПОСЛЕСЛОВИЯ

Прибыльская – Спиридоновой и Козловой (из Риги в Москву) подкрадываться. Тут такая своеобразная дилемма: подняться и опуститься либо не подниматься и не опуститься. Бывает и третий вариант. Хотелось бы, чтобы получился именно он. языки отнимают у них всякую способность замыслить что-нибудь гнусное?

“Девочки, я вас люблю. К сожалению, мы нескоро достигнем Олимпа и сможем друг другу оказывать действенную помощь. А если кто и достигнет, то к этому времени, вероятно, позабудет старых и таких невыгодных знакомых, не дай Бог до такой низости дойти. Право слово, лучше тогда и к Олимпу не

Ты пока живешь в прежней жизни – московской, хлебосольной и голодноватой, немножко сонной, немножко взбалмошной, и я тебе завидую как человек, уже почти ее позабывший, и вспоминающий ее как некую благостную и прекрасную пору в жизни. Это все для меня прошло, и наступили беспросветные и скучные будни. Так и хочется сказать: “Какая гадость эта ваша заливная (в смысле дождей) Рига!” Собрав остатки воли, начала заниматься латышским языком. Утешаю себя мыслями о том, что, дескать, сколько языков знаешь, столько раз и человек. Но и среди полиглотов, наверное, встречаются негодяи, или эти самые

Ирка! А у тебя с Тишкиным как – серьезно? Ты ему не верь, он коварен, как змея. И вообще ходят слухи, что он многоженец и у него в Саранске семеро по лавкам, которых он безжалостно оставил, чтобы не вычитали из стипендии. К тому же, зачем тебе муж, который то губу прикусит, то насморк подхватит?”

4 мая 1997. Случаи

А.Каверзнев

“Мой принцип: ни дня – ни строчки”.

А случаев, значит, не было?

“Что было, все неприличное. Через 40 лет оглашу”.

***

Люсе П.

Когда я вижу вашу грудь, я замираю, как гаубица перед выстрелом по Берлину.

И хотя Вы живете в городе Рыга, нашим чувствам не могут помешать эти чухонские погранцы, а моя душевная контрабанда, я верю, достигнет вашего трепетного сердца

 

Со многими девушками на нашем факультете я встречался не только на лекциях. Я путался с ними в джунглях московских 12-этажек, по пустым квартирам, чьи рассохшиеся постели пахли древностью и лавандой, я чувствовал их губы своими губами, и этот вкус я не забуду, это точно, до конца своих дней.

А тогда, когда последнее дыхание уйдет из моего бренного тела, помните, милые, это будет не дыхание, а поцелуй всем вам.

Я вас любил.

Вот и всё”.

Д.Лиханов

***

Злобин Александр 15 гр.

“Просыпаюсь однажды ночью и вижу рядом однокурсницу – Наталью Милютину. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это моя жена Наталья Злобина”.

***

“Однажды в Ригу в свадебное путешествие приехала Лена Шабалдина с мужем. Мы поехали гулять в Юрмалу, зашли в магазин. И кого же мы видим? Виталика Тишкина! Хорошо, что тогда не было границ и визового режима.

Тишкин у нас катался на велосипеде. И изображал доц. Новосельцеву (политэкономия социализма)”.

Л.Прибыльская

***

“У меня был случай: в Нью-Йорке, в аэропорту, встретила Алену Островскую – прошли мимо, не поздоровавшись… Видимо, не могла простить романа с Р.Шалуновским.

Остальных встречаю каждый день”.

С.Резвушкина.

***

“Однажды в Болгарии, гуляя со старым другом по городу Варне, мы решили пойти на чемпионат мира по художественной гимнастике.

Предвкушая торжество советского спорта, захожу в спорткомплекс и – о чудо! - навстречу идет загорелая и красивая Ксюша Полонская.

Началось братание”.

Лена Милютенко

***

Милютена – Резвушкиной:

- Смотри, какой красивый “мерседес”!

И тут выходит из подъезда Каверзнев собственной персоной, и садится в этот “мерседес”.

- Я поднимусь к себе, а ты подтягивайся, кв. 21! – говорит Свете Милютена.

- А я вышел из 20-й! – сообщает А.Каверзнев.

 

.
.
!!!
.
 
12:25 am
[sengiley]
"ПОСЛЕДНИЙ ДЖЕНТЛЬМЕН"

(Из книги "Наш дом на Моховой 1952-2002")

 Во время учебы на факультете журналистики мы, студенты телевизионного  отделения, с деканом общались мало. Однажды, правда, попали к нему на "ковер" как нарушители факультетского спокойствия (партийная и комсомольская организации пытались "пришить" нашей группе чтение запрещенной литературы, "групповщину" и прочую - по тем временам - крамолу). Так Ясен Николаевич лишь слегка пожурил нас за неучастие в общественной жизни, пожелал хорошей учебы и отпустил восвояси. Вот и все непосредственное общение. Слушали, конечно, его лекции, читали его учебники, почтительно здоровались в коридорах и распевали на вечеринках песню из фильма "Ирония судьбы", переделанную на свой лад: "Я спросил у Ясена, где моя стипендия"?

А вскоре после окончания факультета выяснилось, что Ясен Николаевич помнит выпускников не только в лицо, но и по фамилиям. А выпускниц не только помнит, но и обязательно при встрече целует им руку - единственный из всех, кого я знаю в нашем циничном профессиональном мире. А еще он следит за судьбой своих выпускников и непременно при случае высказывает    отношение к их последней статье или телепередаче.

А однажды, четыре года назад, нелегкая журналистская судьба (как говорили журналисты-международники времен моей студенческой юности) забросила меня в Великобританию, на международную конференцию,     посвященную проблемам СМИ постсоветского периода.

Оказалось, что на эту же конференцию едет и Ясен Николаевич Засурский. Он выезжал в Лондон дня на три раньше меня, обещал заказать номер в той же гостинице, где останавливались другие члены российской делегации, показать мне Лондон и вместе ехать дальше - в маленький шотландский городок Стерлинг, на конференцию.

Времени на Лондон у меня было всего ничего - полдня по пути в Шотландию. И, как назло, на несколько часов задержали рейс. Пока ждала багаж, пока добиралась из аэропорта в центр Лондона на метро, стемнело. С горечью осознавая, что не видать мне Лндона, я грустно брела по лестнице, пытаясь понять, где же выход из этого чертового метро, когда увидела на своем пути самого Ясена Николаевича. "Ну наконец-то!, - бросился он ко мне. - Что случилось? Почему вы так поздно? Я на всякий случай вышел вам навстречу. Быстрее в гостиницу -  оставим багаж и в город".

Через 15 минут мы уже летели по улицам Лондона. Не шли, не бродили, а именно летели. Ясен Николаевич, знающий столицу Британии как свои пять пальцев, вел меня по самым знаменитым лондонским местам и рассказывал, рассказывал...

Дул промозглый февральский ветер, люди, закончив работу, спешили по домам, а мы с моим великолепным гидом бежали на Трафальгарскую площадь, потом к Вестминстерскому аббатству и дальше, дальше.

Часа через три, у Бирмингенского дворца. я поняла, что еще мгновение - и я рухну от усталости. Ясен же Николаевич был свеж, бодр и полон готовности продолжать экскурсию. Но, взглянув на меня, он все понял. Остановил знаменитый лондонский кэб и повез ужинать. Стоит ли говорить, что мои попытки поучаствовать в "расплате" за ужин, были обречены на провал. Засурский пресек их в зародыше.

А потом была замечательная поездка в Шотландию, конференция и - возвращение в лондон. На обратном пути мы с Андреем рихтером поняли, что не можем упустить возможности посмотреть Эдинбург. Ясен Николаевич с другими членами делегации отправилисьв Лондон. По пути случилось неожиданное: поезд сломался. Так что добрались мы до лондонской гостиницы уже глубоко заполночь, усталые, голодные, раздраженные. А в холле нашего маленького отеля мы увидели... да-да, Засурского. "Ясен Николаевич! Что случилось? Почему вы не спите, завтра вставать ни свет - ни заря"? - "Я так волновался. Я вас жду. Идите мойте руки. Надо перекусить". Через пять минут мы с Андреем жадно поглощали бутерброды и фрукты, запивая их белым вином, о чем заранее позаботился Ясен Николаевич.

В стране джентльменов такой стиль поведения, наверное, обычное дело. Но Ясену Николаевичу удается быть джентльменом и на выезде, и дома. Возможно, он вообще последний джентльмен - и не только на факультете журналистики. И пока Засурский возглавляет факультет, пока студенты видят воочию подлинного интеллигента и джентльмена, остается надежда, что профессия, которой учат на факультете, не скатится окончательно в хамство и плебейство. Перед Засурским стыдно.

Ирина Петровская

12:24 am
[sengiley]
ЧЕМУ НАУЧИЛИ МЕЖДУНАРОДНИКА?

(Из книги "Наш дом на Моховой 1952-2002")

Как-то, в начале восьмидесятых, моя однокурсница Надя Ажгихина нежданно-негаданно разразилась в "Журналисте", уважаемом органе СЖ СССР,  не особенно лестной статьей о нашем факультете. Ее аргументы сводились к двум соображениям: во-первых, "научить писать нельзя", хотя на журфаке этого сделать в целом и не пытаются. Во-вторых, за крепчающим слогом ныне повсеместно известной поборницы гендерных прав журналисток угадывалась другая, не менее крамольная мысль: международники, то есть студенты международного отделения, погрязли в социальном цинизме, к учебе относятся с прохладцей - да и вообще всем прелестям жизни и учебного процесса предпочитают потребление пива.

Статья, по своему критическому накалу лет эдак на восемь опередившая время, нашла поддержку со стороны многих реалистов. Но она же разбиралась, вестимо, и на специально организованном студенческом судилище, и за непробиваемыми парткомовскими дверями. Наиболее рьяные журфакопатриоты и специально выращенные для этих целей "представители студенческой молодежи" требовали крови, видя в статье не предвестник свободы печати, а покушение на авторитет факультета и святая святых - реноме его международного отделения.

Как же так? - предавались театролизованному негодованию опытные завсегдатаи партийных разносов: посягнуть на кузницу будущих спецкоров и политобозревателей? На эту прошедшую специальный отбор гвардию факультета? Впрочем, жизнь показала, что от гвардии, например, ее заметно отличало вот что: французские гвардейцы были брошены в Бородинское пекло лишь в самый последний момент, в то время как наши международники попали в те же места первыми с курса - уже через неделю после выдачи студбилетов. На картошку.

Но, как говаривают диалектики, нет худа без добра. По общему признанию моих однокурсников, именно длительный сбор корнеплодов на историческом поле брани сплотил четыре "международные" группы (радио, ТВ, ТАСС и АПН) в настоящий костяк курса, не раз подтвердивший это звание и после прибытия "из полей".

Наше международное отделение приема 1977 года было одним из первых - вообще оно зародилось в 1975-ом. Идея его организаторов была понятна и по тем временам безошибочна: отладить выпуск страноведов с университетским дипломом, укрепить лингвистическую подготовку на факультете и, возможно, установить новые связи с заграницей. Надо признать, что нынешний странный виток глобализации обошелся с этой затеей неблагосклонно: ведь уже с десяток лет отпала двуединая задача обличения благостно гниющей западной формации и трансляции на наши просторы ГДР-овского, монгольского, чешского опыта. Да и интерес к зарубежной информации поостыл, что и понятно: заграница теперь - вот она, с каждой продуктовой и книжной полки скалится, с экранов даже российских каналов - так и прет! И весь опыт - вот же он, в Интернете!

Впрочем, это наблюдение не из разряда оригинальных. Значительно важнее и примечательнее то обстоятельство, что большинство моих друзей по отделению, давно позабыв о своей международной специализации, с успехом трудятся на ниве журналистики и в смежных, вполне капиталистических областях. И тут, как ни странно, и кроется главный успех тех, кто на факультете журналистики обучал потенциальныхнаследников славы Эдуарда Мнацаканова и Виктора Бекетова.

Н. Ажгихина, бесспорно, права: в студенческой аудитории научить юношу быть журналистом крайне сложно. Но теперь, по прошествии почти двадцати лет, очевидно: в этих исторических стенах мы получили другой урок - скорее методологического плана. Мы научились, простите за непроизвольную и ныне непопулярную цитату, учиться - и еще общаться, строить отношения. И потому перестройка, в одночасье обесценившая идеологические постулаты, с легкостью превратила ясноглазых правофланговых партийной публицистики в респектабельных шефов газет и шикарных корреспондентов Би-Би-Си, вечно занятых руководителей теленовостей и вальяжных заправил детских журналов, популярных спортивных комментаторов и безвестных работников Администрации Президента.

И что примечательно: судя по периодически производимому обмену визитками, самой популярной должностью среди нашего брата - экс-международника стал пост главного редактора, на худой конец - генерального директора. Так что готовили нас, видимо, в правильном направлении - пусть это порой и не бросалось в глаза и входило в конфликт с извечной любовью "гвардейцев" к пиву "Жигулевское" (37 копеек со стоимостью посуды или 20 копеек за 200 граммов).

И еще: наш курс навсегда останется курсом Влада Листьева. За свою недолгую, к сожалению, жизнь он наглядно доказал, что на международном отделении журфака его научили. Уверен: он не стал бы Листьевым, попади он вместо МГУ, например, в то же напыщенно-разрегламентированное МГИМО.

Постараюсь избежать дежурных дифирамбов в адрес наших педагогов. Но с относительно заметной уже высоты прошедших лет не мгу не признать: лекции и занятия многих из них становились не запрограммирванным инструктажм "по предмету", а в лучшем смысле уроком жизни. Каюсь, ну не очень я большой ценитель древней литературы. Но лекции Елизаветы Петровны Кучборской, конечно, отлично помню. И пишу об этом не потому, что так пишут все: просто поразительная увлеченность, погруженность в материал, полная самоотдача, с которой она разыгрывала свои чудо-представления про гераклов и медей - разве это не лучшая школа истинного профессионализма? И разве это не отважно и по-своему гениально - выставить за дверь некую получаортсменку-получстудентку, нагло явившуюся на экзамен без тени подготовки, - с одновременным выбрасыванием зачетки из окна и почти гомеровским: "Идите отсюда, вы глупы"?

Одним из удивительных людей журфака, вызывающих у меня восхищение, остается Галина Федоровна Вороненкова. В конце семидесятых, когда уже ясно обозначился почти идеологический тупик в нерушимой дружбе между СССР и ГДР, она пробила наши преддипломные стажировки в одном из самых консервативных в ГДР Лейпцигском университете. Что дала настоящая жизнь среди почти настоящих иностранцев ребятам , уже до некторой степени говорящим по-немецки, уточнять не стану. Скажу только что созданный трудами Галины Федоровны Свободный Российско-Германский институт публицистики - это еще один отважный шаг авторитетного и на деле любящего студентов педагога, дающий шанс нашим нынешним коллегам. Благо, что международником по сути на журфаке теперь может стать любой - было юы желание.

Другой незабываемый германист, чуть было не прививший мне любовь к литературе, - Станислав Вацславович Рожновский. Всегда приятно и поучительно было с новой силой убеждаться в том, как этот сильный красивый человек с седыми усами кота Мура, солдат Великой Отечественной, любит и этот германский народ, и его строгую и местами слезливо-псевдоироничную литературу. Помню, с каким наслаждением в оригинале я декламировал Станиславу Вацславовичу на экзамене "Перчатку" Шиллера - выученную, кстати, исключительно из-за того, что после его вдохновенных слов о великом немце этого нельзя было не сделать.

Именно благодаря вам, Станислав Вацславович, я как-то вдруг понял, что ранний Гейне - это по форме и содержанию тот же любимый мною "Битлз"! А после этого признания возникла и была в течение нескольких лет реализована идея вечеров германоязычной самодеятельности журфака, а потом и всего МГУ. И пели мы там не что-нибудь, а русский фольклор, КСП, Высоцкого и Окуджаву - в собственных переводах.

А поощряла и курировала это аполитичное безобразие наша обожаемая преподавательница немецкого с именем Хеннелоре и фамилией Пономарева. Великий без преувеличения педагог, "разговоривший" самых бесперспективных студиозусов, она запомнилась опять же своим потрясающим профессионализмом: за почти пять лет нашего учения фрау Ханнелоре ни разу не опоздала на занятия - и всего раз их по болезни пропустила.

Особое место в моей не то что журналистской - в человеческой судьбе занимает Людмила Сергеевна Кустова. И дело тут не в занятиях по американской журналистике, которую вела эта очаровательная и всегда, кажется улыбающаяся женщина. Так случилось, что не пришел я однажды на фажнейшее комсомольское мероприятие - лыжный пробег "Москва - Гавана". Суть сего действа, порожденного мозговой атакой членов горкома ВЛКСМ, состояла в том, что если определенное количество массовки из МГУ пробежит на лыжах по пять километров, получится как раз расстояние до столицы Острова Свободы, где вскорости стартовал Фестиваль молодежи и студентов. Наше радостное комсомольское начальство поочередно вызывало лыжных отказников на ковер и самозабвенно вершило страшный суд. Для меня в силу некоторой взаимной неприязни с главной комсомольской богиней факультета бойкот трансатлантического маразма открывал самые нехорошие перспективы - вплоть до исключения из комсомола с последующим, естественно, расставанием с журфаком. Но когда на зловещем чердачке, где теперь уютно расположилось российско-израильское учебное заведение, меня уже готовились было бюрократическими средствами казнить, провидение послало на сей суд Людмилу Сергеевну. Она защищала меня отчаянно и самозабвенно, почему-то называя человеком дисциплинированным и творческим, и порыву ее добра нельзя было не поддаться. В результате меня (со строгим выговором, как водится) все же сняли с креста, уже сооружавшегося из сломанных по дороге в Гавану лыж. Но до сих пор, дорогая Людмила Сергеевна, мне все никак не удается оправдать те авансы, которые вы щедро раздавали мне 22 года назад. Надеюсь, еще не вечер...

А курировала нашу "международную гвардию" Евгения Антоновна Привалова. Огромной души человек, которого наверняка добрым словом помнять все мои одноеурсники. И надеюсь, что не только они.

Незабываема для нас, выпускников-1982, и Татьяна Петровна Константинова. Горячо влюбленная в свой предмет - французскую журналистику, Татьяна Петровна подарила многим из нас много большее - радость знакомства с родными местами. Именно по ее инициативе автобусы с журфаковцами посетили Питер и Киев, Переяславль Залесский и Новгород.

Не будет, видимо, преувеличением утверждать, что большинство воспоминаний благостной журфаковской поры связаны у нас, международников, с преподавателями кафедры истории зарубежной журналистики и литературы. А главный человек на ней и на факультете вообще - вот уже сколько лет! - конечно, Ясен Николаевич.

Порой возникает впечатление, что о профессионализме и выдающихся качествах организатора этого человека уже сказано все. Так оно, видимо, и есть: на недавнем юбилее такую возможность имели десятки - да что там, сотни его учеников со всех концов света и из всех ниш политического и журналистского истеблишмента. Но мы всегда тешили себя надеждой на то, что к нам, международникам, отношение у декана особое - почти как к коллегам. И Ясен Николаевич эту святую веру, помогавшую иным в учебе, всегда с изяществом подпитывал. Наш уже тогда заслуженный декан относился к нам, еще не главным редакторам, внимательно и иногда даже трепетно. Последнее становилось очевидно, когда у кого-то из международников случалось какое-нибудь "недоразумение", за которое на другом факультете высшая мера в форме исключения была бы неминуема. А о внимании Ясена Николаевича к подопечным свидетельствует тот факт, что и сегодня он помнит (а при случае и охотно припоминает!) массу мельчайших деталей, относящихся как к периоду нашего пребывания в альма-матер, так и послеуниверситетской деятельности.

Приятно видеть, что многие наши педагоги в строю, на Моховой. Еще радостнее сознавать, что моя уважаемая однокурсница Н. Ажгихина - при всей присущей ей доперестроечной смелости - была права все же не во всем. Иначе откуда из недр нашего циничного и склонного к потреблению пива международного отделения вышло непропорционально большое количество разного калибра журналистских грандов, причем, по большей части творчески активных? Сейчас ведь одной анкетой да партийностью никого не проймешь... И почему с таким неподдельным энтузиазмом журналистские почти что генералы, бывшие однокурсники, собираясь вместе, неизменно запевают наш гимн - переделку песни А. Дольского под названием "От похмелья до похмелья", придуманную на Бородинском поле Димой Артеменко?

Нас сплотил не только Влад Листьев, на годовщину гибели которого, в первый день весны, каждый год собирается большая часть международников - да и вообще однокашников выпуска 1982 года. Просто мы понимаем: нам есть что вспомнить и за что благодарить наш факультет, который где-то в заповедных глубинах нашего подсознания как манифест оптимизма и стремления к успеху прописал каждому из нас странноватый наказ, девиз, четверть века назад красовавшийся в бородинском "картофельном" штабе: "Не до ордена - была бы Родина с ежедневными Бородино".

Подтверждаемое каждый раз чувство неослабевающей общности не дает обмануться; почти под каждым "модным галстуком" бывшего международника-журфаковца бьется юное и неутомимое сердце университета, которому посчастливилось окончить наш необычный и до боли родной факультет.

Алексей Турбин

12:22 am
[sengiley]
ПАРТИЯ - НАШ РУЛЕВОЙ

(Из книги "Очень итересный роман")

Мое политическое сознание находилось в глубоком летаргическом сне. Правление Брежнева я принимала как неоспоримую данность наравне с земным притяжением и "Жигулевским" пивом. Однажды я, правда, случайно наткнулась на неизвестно как оказавшуюся у моих законопослушных родителей старую бобину с записью "Голоса  Америки" о свержении Хрущева группой кремлевских заговорщиков-сталинистов. Хриплый голос с приятным иностранным акцентом озадачил меня, заронив смутную тревогу, но его странные откровения были моментально погребены под спудом пионерских линеек, аккуратных связок макулатуры и радостного празднования 55-летия Октября. Это были годы беспрерывных государственных праздников. Сначала отмечали 50-летие СССР, потом поочередно юбилеи всех пятнадцати республик, потом еще что-то, и скоро от контрабандной записи осталось только легкое недовольство разума, который потревожили во время самого сладкого утреннего сна.

Очнулась я только лет через десять, когда моя приятельница Таня, студентка режиссерского факультета документалистики ВГИКа, предложила мне написать сценарий к своей курсовой ленте со скромным названием "Прошу принять в ряды КПСС", посвященной ни много ни мало дню рождения самого Леонида Ильича Брежнева. Я с радостью согласилась, так как очень хотела внедриться в Систему, которая все время, начиная со школы, меня отбраковывала, несмотря на горы мусора, вывезенные мною на комсомольских субботниках, и десятки томительных часов политинформаций, наговоренных мною в сонных до обморока аудиториях университета. А участие в факультетском ансамбле политической песни и пляски и вовсе покрыло позором мою русую голову.

Идея создать свой ВИА принадлежала старшим товарищам в парткоме. Деньги на покупку дорогой электроаппаратуры нам выделил ЦК ВЛКСМ. Через пару месяцев восемь добровольцев, в числе которых на припевках была и я, уже довольно сносно затягивали неокрепшими голосами о трагической участи Виктора Хары, о доблестных строителях БАМа и, разумеется, классику жанра - "Гренада, Гренада, Гренада моя". Но это днями, а вечерами... Очень скоро наш художественный руководитель и по совместительству комсорг курса склонил нас к аморалке. Вечерами в небольшом окраинном ресторанчике мы исполняли другую классику - "Созрели вишни в саду у дяди Вани". При этом мы с моей приятельницей в погоне за золотым тельцом отчаянно крутили боками, символизируя созревшие вишни. В этом логове разврата нас случайно и засек один крупный комсомольский работник университета. Гильотину заменили головомойкой только потому, что в тот вечер в ресторане большое комсомольское начальство закусывало и выпивало с любовницей, причем выпивало так крупно, что не могло точно вспомнить, какое именно безобразие мы учинили.

В подобных обстоятельствах сценарий о Леониде Ильиче был для меня просто находкой. На таком фильме можно было не только въехать в партию на белом коне, но еще и навсегда обезопасить себя от любых инсинуаций коварной судьбы, застолбив почетное звание партийного журналиста, биографа самого Брежнева. Пожизненно.

Мы начала работу над картиной за несколько лет до того, как Игнатенко, мой будущий шеф в ТАСС и нынешний министр не знаю чего, накатал сценарий полнометражного художественного фильма "Повесть о коммунисте" с одноименным героем. Идея, таким образом, витала в воздухе.

Мне выдали пропуск в спецхран Исторической и Ленинской библиотек, и я с головой ушла в архивные изыскания. Мир исторических документов захватил меня. Я стала глотать все подряд. Особенно меня поразила циничность переписки революционных вождей. Но чем дольше я пыталась отыскать хоть что-нибудь в героическое в судьбе генсека, тем яснее для меня становилась не только здоровая заурядность этого человека, но и чудовищная фальшивость все Системы в целом.

Но если раньше для меня это были всего лишь правила дурацкой, но безобидной игры, в которую надо было немножко, ритуально поиграть для успешного продвижения по службе, то сейчас я начала понимать, что много людей искренне верило в светлые идеалы и жило этой пусть уже несколько обветшавшей, но привычной верой. Те же, кто начинал играть в эту игру сознательно, как собиралась я, под действием ее коварных правил незаметно для себя совершенно перерождались. Система тихо и будничновыедала их внутренности, заменяя трухой, перемалывая их до неузнаваемости, так что они уже не могли снять когда-то самонадеянно надетые маски, забыв свои истинные лица и имена или боясь рассыпаться прахом, ведь под раскрашенной личиной была лишь ядовитая могильная пыль. Единицы балансировали на кончике острия. Непокорных ждали психушка, тюрьма или высылка из страны. Слаженность работы всех частей этого с виду громоздкого государственного аппарата подавления вызывала уважение и ужас одновременно. Сидя в респектабельном, уютном зале Ленинской библиотеки, я впервые почувствовала недобрый страх отверженного Системой человека.

Чтобы сбросить с себя неприятный холодок новых, незваных знаний, открывшихся мне в архивных бумагах, я вышла на улицу развеяться. Ярко светило солнце. Беззаботный весенний день стоял в зените. Я присела на скамейку в скверике, лениво положив рядом стопку выписок различных "подвигов" Леонида Ильича. Но не успела приняться за чтение, как на другой конец скамейки тяжело опустился, почти рухнул молодой мужчина и, наклонившись вперед, замер, закрыв лицо руками. Я, скользнув по нему взглядом, решила, что парень с похмелья, и торопливо привстала, собираясь от греха подальше пересесть на соседнюю лавочку, но в это время мой непрошенный сосед неожиданно всхлипнул и снова замер, напрягшись всем телом и стараясь удержать рыдания. Но сколько он ни вдавливал острые локти в колени и ни вонзал обкусанные ногти в кожу лба, рыдания все равно прорывались через эти заслоны и глухо, словно камни, радали к его скрю ченным, будто сведенным судорогой, ногам. Я опустилась обратно и, преодолевая робость, помявшись спросила:

- С вами что-то случилось? Может, можно чем-то помочь?

Мужчина на секунду оторвал руки от опухшего лица, повернулся ко мне и, глядя совершенно пустыми и какими-то плоскими, ничего не видящими глазами, прошептал:

- У меня брата убили в Афгане. - И с какой-то особенно страшной мукой добавил: - Младшего.

Я почему-то отчетливо представила себе, как этот старший всегда считал брата сопляком, мальчишкой, давал ему затрещины, когда тот без спроса таскал во двор гитару, и снисходительно позволял потолкаться в своей взрослой компании, сгонять за сигаретами. Еще пару месяцев назад, проводя по колкому ежику волос на бритой голове младшего брата, он шутливо пугал его: "Там тебя жизни научат! Вернешься настоящим мужиком!" И брат вернулся, вернее, то, что от него осталось - и от него ли? Кто знает, что именно внутри этого ужасного запаянного цинкового ящика, в который превратился его младший братишка? И вот теперь старший сидит себе на лавочке живой и здоровый, а младшего, совсем еще пацана, маминого любимчика и лежебоки, уже нет на свете. И никогда не будет. Головокружительно-сладко припекает неокрепшее майское солнце, мимо скамейки спешат люди, весело жмурятся под его лучами, им и дела нет ни до младшего брата, ни до войны в Афганистане, которая где-то совсем далеко, ни вообще до самой смерти, накрывающей, как пьяная очередь из автомата, кого-то рядом, но не тебя.

До этой встречи мое сознание скользило по равнодушной и гладкой официальной формулировке об "ограниченном контингенте войск, исполняющем свой интернациональный долг", как по хорошо укатанной ледяной горке, в которой нет ни одной выемки, чтобы зацепиться самостоятельной мысли. Но тогда, напряженно замерев на остром краю скамейки и лихорадочно ища слова утешения, я старалась не смотреть в мертвое от горя лицо этого человека, который просто не знал, как ему теперь со всем этим жить дальше. Вдруг мне стало до холодного, липкого ужаса ясно, что не только судьба этих братьев, но и моя собственная - всего лишь игрушка в руках государственной нелюди, хладнокровно отправляющей юных мальчишек на ненужную, бестолковую смерть из "высших соображений", за которыми стоят слепые амбиции, жажда власти, а порой и просто глупость. Раздавленная сознанем своей беспомощности, я поднялась со скамейки, постояла еще секунду, разглядывая вихрастую макушку несчастного парня, и с отвращением выбросила в урну все свои заметки.

Однако даже после этого у меня не хватило мужества отказаться от работы над сценарием. С одной стороны, я испугалась, что после отказа не смогу также бесшабашно, как раньше "косить" под патриота коммунистического режима, с другой - меня не покидала трусливая надежда, что, может быть, все еще как-нибудь утрясется. Открыто заявить о своих взглядах я малодушно считала самоубийством.

Из всего вороха просмотренных мною хроникальных кадров единственно живой сюжет был о том, как в войну на привале с боевыми товарищами Брежнев любил слушать на допотопном граммофоне какую-то арию из оперетты, по-моему "Карамболина, Карамболетта...". К этой истории была иллюстрация: молодой, но уже осанистый Леонид Ильич на привале нежно прижимает к себе трофейный граммофон и улыбается широкой, вполне человеческой улыбкой.

Но Система, чутко реагирующая и безошибочно вычленяющая инородные элементы, отсекла со слишком фривольным сюжетом и меня саму. Фильм вышел. Но по непонятным причинам я не смогла снять с него ни одной ожидаемой пенки, в то время как моя подруга-режиссер получила все, что хотела. У меня же остались только чувство стыда и ощущение какой-то внутренней нечистоплотности, оплеванности. Логическим завершением этой постыдной истории было приглашение художественного руководителя Таниного курса, вдохновителя юбилейного панегирика и известного на всю страну документалиста, нас с Таней к себе домой отметить удачную премьеру. Фильм с большой помпой прокрутили в Доме кино, мы как большие выходили на сцену и шаркали ножками. Но главное представление оказалось впереди.

Помню, режиссер встретил нас в прихожей совершенно голый, игриво обвязав дряблый живот с розовыми бородавками широким махровым полотенцем. Звонок застал его в дальней комнате, где он в превкушении сексуальных игрищ усиленно взбивал свалявшееся от скуки семейное ложе. Радостно устремившись открывать дверь, хозяин немного запыхался, а его обычно тщательно зачесанные через всю лысину справа налево жидкие пряди волос "растрепались", сорвались с гладкой, в розовых складках черепушки и свешивались теперь сальными нитями от уха к плечу.

- Не вижу комсомольского задора! - весело прокричал он при виде моей вытянувшейся от изумления физиономии. То, что у Тани с ним роман, я принимала как должное, но что его сексуальные аппетиты распространяются и на меня, было полной неожиданностью.

- Неужели оставишь меня одну кувыркаться? - с раздражением прошипела Таня, заметив, что я пячусь задом к спасительно приоткрытой двери. - Я же дала слово, что все будет о'кей. А еще подруга называется! Дрянь! - в сердцах прокричала она мне вдогонку.

Нельзя закрывать глаза на мерзость, творящуюся вокруг, опрометчиво надеясь, что именно тебя она никогда не коснется. В дерьме брода нет.

С этого дня я стала систематически просыпать первые пары в университете, вслушиваясь ночи напролет в далекие вражеские голоса по маленькому приемнику, диапазон которого мой друг Сашка Любирский как-то хитро изменил, перемотав катушку.

Лидия Скрябина (Ершова)

12:20 am
[sengiley]
КАК Я ВЛЮБИЛСЯ

(Из романа "Алкаш")

...Попасть из забайкальского глухоманного села в столицу империи да еще и в легендарный университетский мир — это  была сказка, фантастика, пьяный материализовавшийся бред.

Поступал я на дурика. До этого дважды  пытался я прорваться в Литературный институт. Один раз, еще до  армии, послал туда на творческий конкурс тетрадочку своих детских опусов, не подозревая, что никто и никогда не станет там, в Москве, даже раскрывать ее — в комиссии ведь сплошь сидят близорукие да дальнозоркие патриархи Парнаса, для которых посильна только машинопись на белой мелованной бумаге и непременно через два интервала. Мне даже не ответили.

В другой раз и в последний, когда я уже работал в районной газете после дембеля и имел возможность отшлёпать свои сочинения на редакционной «Башкирии», я был на все сто уверен в успехе. В ожидании вызова на экзамены ходил по редакции и по селу с отрешённым поэтическим видом, отрастил волосы до плеч и культивировал под носом романтическую полоску усов. Когда я вынул из почтового ящика тощий конверт со штемпелем Литинститута, я быстро спрятал его под рубашку, прошагал в свою комнатушку-гроб, заперся от матери и сестры на задвижку и, ей-Богу, целый час сидел на кровати, бурно и взволнованно дыша. Мысли мелькали: всё теперь изменится… впереди — слава… в Москве жить буду…(

Продолжение) Наконец, когда сердце изныло и нервы устали вибрировать, я вспорол конверт и достал бумажку-бланк, где была от руки вписана моя фамилия, текст же чернел ксерокопично сухо: «По результатам творческого конкурса в Литературный институт им. А. М. Горького Вы не допущены к вступительным экзаменам. Рецензии и отзывы не высылаются, рукописи не возвращаются».

Вот и хорошо, что не возвращаются! Впрочем, есть еще второй экземпляр и черновики. У меня уже имелась даже настоящая поэма лирическая «Байкальские зори» и поэма-пародия на одного публичного поэта — «Панибратская АЭС», было много стихов о любви: «розы — морозы», «любить — убить», «тоска — ЦСКА»… Я просматривал их и рвал. В клочки. Я уничтожил всё до последней строки, а потом поплелся в пивнушку «Бабьи слезы», наглотался разливного отравного вермута и прокисшего пива до кадыка, весь вечер плакал, блевал и ругался и всё убеждал своих приятелей: стихов я больше не пишу — ша!..

Когда я протрезвел через пару дней, я здраво на больную голову подумал: поэт я, конечно, никакой — в этом убедить меня можно; но журналист я — не из последних. Еще со школы начал публиковаться в районке, теперь вот в штате: материалы всегда идут на ура, их хвалят-отмечают, приходят даже письма-отклики, что в нашей газете редкость из редкостей. Одним словом, вперед и с песней! Я решил поступать на журфак МГУ. Редактор газеты, мудрейший Владимир Михайлович, выдавая характеристику и направление, попытался осторожно умерить мой апломб: мол, Вадим, хотя бы в Иркутск попробуй, или в Томск. То же самое твердили мне и матушка, и друзья-приятели, но я закусил удила. Черт с ним, с паршивым зазнайским Литинститутом, но учиться я буду всё равно только в Москве.

И Судьба, видно, уважила мой напор, мою решимость. Я проскочил. Больше того, я сдал вступительные экзамены без троек, так что сразу обеспечил себе стипуху, без которой вряд ли выжил-выдержал бы первый год. Между прочим, меня особенно ошеломил экзамен по инязу. Я немецкий знал так же хорошо примерно, как попугай-какаду — язык человеческий. Когда я, багровый от натуги и смущения, бормотал-лаял двум кокетливым аспиранткам что-то «по-немецки», я с тоской думал: «Всё, на этом и — ауфвидерзеен!» Однако, милые аспиранточки пощебетали-посоветовались друг с дружкой и пропели мне дуэтом:

— Фи-и-ир!

Я, не веря своим ушам, схватил экзаменационный лист: точно — четверка. Я в пароксизме восторга чуть не кинулся целовать милых немочек. Уже потом я узнал: оказывается, многое решает собеседование и творческое конкурсное сочинение. Так что где-то в уголочке моего отметочного бегунка для экзаменаторов был нарисован-помечен некий условный значок: отнеситесь, мол, к этому абитуриенту из медвежьего угла поласковее. Что аспирантки-немочки и сделали, — дай им Бог хороших импортных  мужей да побольше пфеннигов и марок!

Всё это я желал им заочно, но вслух, когда после экзамена чокался полнопенными кружками с такими же удачливыми сотоварищами-абитурами в пивном подвале «Ладья» на Пушкинской. Мы быстро обжили эту пивнушку в центре Москвы, где любил, говорят, бывать Сергей Есенин, и каждый экзамен обмывали здесь пивком из автоматов, портвейном из контрабандой пронесенных бутылок и заедали горячими аристократическими креветками. Всё это стоило тогда вполне разумно. А после «Ладьи» в тот посленемецкий вечер я пытался дать на Главпочтамте телеграмму дяде с тетей в Ворошиловград, но телеграфистка никак не могла уразуметь текст: «Ихь поступил ин Москау унифэрзитэт». Чуть в милицию не загремел.

Вот так я стал студентом славного Московского университета имени Михайлы Василича Ломоносова. И жизнь завертелась бешеной каруселью. Учеба, против ожиданий, оказалась не такой уж грызогранитной. Уже со второго семестра начал я получать повышенную стипендию, всего-то на червонец поболее, мелочь, казалось бы, а — приятно. Правда, приходилось поддалбливать тот же растреклятый дойч, маразматические истмат с диаматом, да совершенно нелогичную политэкономию капитализма. Но особенно нагонял тоску идиотский совершенно предмет под названием — основы научного коммунизма. Забегая вперед, скажу, что в университетском дипломе моем красуется всего один трояк и именно по этому олигофренному псевдонаучному коммунизму. Чем я, к слову, всегда и горжусь.

Все же остальные предметы проглатывались и усваивались, что называется, на бегу. А главный и важнейший предмет — «жизнь» — постигался и познавался, в основном, в стенах общаги. Признаюсь честно, и дома, в своем селе, я не был пай-мальчиком, но каковые нравы и порядки встретил я в ДАСе — это ни в реалистическом повествовании сказать, ни шариковой ручкой описать. Две громадные 16-этажные панельные книги, соединенные в архитектурную дилогию стеклянной перемычкой, были напичканы любовными историями погуще, чем восемь томов «Тысячи и одной ночи». По меткому определению старого циника Лазаря Наумыча из райвендиспансера, аббревиатура ДАС расшифровывалась не как Дом аспиранта и стажера, а как — Дом активного секса. И действительно, студенты, аспиранты и стажеры не только и не столько учились, сколько пили, веселились и сношались-трахались. Не все, конечно, но — многие.

Попал, как говорится, в эту компанию и я.

Нас, первокурсников, нашпиговали по пять особей в комнату. Судьба соединила меня в комнате № 1328 с Сашей из Краснодара, Пашей из Риги, Аркашей из Дудинки и Лёней-туляком. Не буду афишировать их фамилии — это мне уже терять нечего, да и жить-то, может, осталось…

Так вот, сошлись мы впятером и начали жить-поживать в угловой комнате почти на самой верхотуре первого корпуса ДАСа. Из окон нашей обители хорошо просматривался высотный же дом по соседству, в котором проживала мать Владимира Семеновича Высоцкого и к которой, говорят, он нередко заглядывал. Так что вполне вероятно по дороге из ДАСа в торговый центр «Черёмушки» я мог в любой момент столкнуться на тротуаре нос к носу с самим Высоцким. Кстати же, и «Черёмушки», и наш ДАС играли свои роли в невероятно популярном фильме Эльдара Рязанова «Ирония судьбы, или С легким паром». И мы, сопливые провинциалы, в первые дни студенческой жизни просто обалдели, попав из захолустной грязи в столичные князи, из серой обыденности на праздник жизни, так похожий на кино.

А юность праздника жаждет агрессивно. Правда, многое зависит и от характера. Уже с первой — на новоселье — пьянки мы в общем и целом определились-распределились: кто у нас есть кто, а потом это и подтвердилось общежитским житьём-бытьём. Например, быстро выяснилось, что я и длиннющий, как Петр Первый, Аркаша-северянин — оба мы не дураки выпить. Саша с Павлом алкали более умеренно и никогда не опохмелялись, а вчерашний школьник и золотой медалист херувим Лёнечка — вообще с трудом заталкивал в свой организм рюмашку малую вина по самой праздничной необходимости.

На звание донжуанов, селадонов, ловеласов, а попросту говоря — блядунов, претендовали практически мы с Сашей, теоретически — тот же Аркадий со своими гусарскими усами, а русский прибалт Паша и туляк Лёня, напротив, всё еще верили в настоящую и разъединственную Любовь с большой буквы, ожидали только ее. Теоретизм пылкого Аркаши объяснялся его затянувшимся девством. Наш же с Александром практицизм по части дам-с объяснялся и того прозаичнее: были мы постарше остальных, кое-что в жизни уже повидали, на любовном фронте пороху понюхали, как бы чуток душами и подустали, в любви разочаровались — так нам, по крайней мере, мнилось и казалось.

Добавлю для полноты картины, что ДАС  был переполнен студентками, стажёрками и аспирантками на любой вкус, а в комнатах стояли почему-то полутораспальные кровати, вполне вмещающие пару юных, не раскормленных еще тел. К тому же, комната наша, как и все другие в общаге, имела нишу-закуток и два громоздких шкафа — книжный и платяной, — так что легко превращалась в многоугольную квартиру: то есть, разгораживалась на два, три и более жилых угла. Плюс ко всему, имелась ванная, пусть и совмещенная с нужником, но всё равно — весьма удобное место для экстренных объяснений в любви.

В любви чувственной и пылкой.

2

Уже на красный день 7-е ноября случилась в комнате № 1328 настоящая оргия в духе римских ночей периода упадка. Лёнечка укатил на праздники домой, в свою самоварную Тулу. Всё еще несмелый с женщинами Аркаша отправился в гости к дальней старой родственнице в Медведково. А у нас сложилась-склеилась горячая веселая компания из трех пар: Паша всё же решил испытать себя, попробовать на вкус страшное, но притягательное  слово — «разврат».

Пытаясь хотя бы формально соблюсти известное правило-поговорку  о несовместимости места проживания с воровством, мы пригласили в гости не наших журналисточек, а — психичек, то есть студенток с факультета психологии. Разделились так: Саша своими сально блестевшими глазами кавказского сластолюбца сразу углядел такой же фанатично-похотливый блеск в узких очах Фаины с мальчишеской, цвета воронова крыла прической; я положил глаз на хрупкую субтильную Любу с маленьким вздёрнутым носиком и голубыми глазищами на пол-лица; смущенному бородатому Паше досталась пухлявая грудасто-губастая Лизавета, которая сразу повисла у него на плече и начала пожирать бедного Пашу своими коровьими, с поволокой жадными очами.

На столе — чего только не было. Икры паюсной не было, сервелата не было, коньяка тоже не было. Зато двумя мощными ручьями лились вино чернильно-портвейное и водка, возбуждали наш студенческий аппетит кильки в томате, плавленые сырки, колбаса докторская и солянка из кислой капусты баночная. Впрочем, разве это главное на празднике — закусь? Да нет,  конечно! Нашлась у нас гитара-шестиструнка, имелась и вертушка — не «Шарп», конечно, но зато хорошо пошарпанная, работящая. С десяток заезженных моднячих дисков — чем не фонотека? И — самое главное — была у нас неизбывная еще юность и жажда праздника, кипела-булькала в организмах страстная подогретая энергия.

Уже через час после начала застолья сигаретный дым и дым веселья в комнате 1328 клубились не хуже, чем дым пороховой на Бородинском поле, судя по фильму Бондарчука. Отплясывали так, что шкафы подскакивали. А потом, после очередного тоста в честь «великой» и «октябрьской», которая дала нам всё, о чём можно только мечтать, Саша взял в руки гитару и запел дореволюционный мещанский романс:

 

— Были когда-то и мы рысаками

И кучеров мы имели лихих…

 

Что и говорить: пел Саша не по-комсомольски — чувственно и сладко. Всем на радость, а мне еще и на зависть — я совершенно лишен слуха и голоса. У меня до того отвратительный примитивный слух, что, например, из классики я воспринимаю только самую простую и понятную музыку — Чайковского, Бетховена, Штрауса, Свиридова… Впрочем, без шуток, в тот вечер меня крепенько корябнуло по сердцу и не только по нему, когда моя Любовь, которую я уже успел во время танго вкусно поцеловать пару раз, предательски забыв про меня, впилась глазищами восторженно в нашего барда и, шевеля сладкими губами-вишенками, подхватывала-впитывала романс с его сочных губ.

Увы мне, увы! Пришлось тут же совершать обмен. Еще, хвала аллаху, восточная Фаина довольно равнодушно отнеслась к певческому таланту Сашки и не менее индифферентно восприняла рокировку ухажёров. Я, разумеется, поначалу надулся, как мышь на крупу, принялся кукситься и портить всем настроение, но тосты следовали за тостами: пили и в честь московского университета, и в честь славного ленинского комсомола, и в честь лично Леонида Ильича, и отдельно в честь его бровей, и, уж разумеется, — в честь милых дам-с. Так что грусть-обида моя быстро растворилась, не успев толком выкристаллизоваться. Зато, согласно теории Стендаля, началась бурная кристаллизация любви — да простит мне французский классик этот в данном случае эвфемизм. Моя Фаина во время танцев так плотно прилипала ко мне и так яростно впивалась в мои губы, что я уже горел, я пылал и таял. А когда, в очередной присед за стол, проворница, задрав чуть не до пупка юбчонку, вскарабкалась ко мне на колени и недвусмысленно заёрзала-завертелась на мне юлой, я потерял сознание и сам толком не заметил, как очутился со своей пылкой дульцинеей в ванной. И что же принялась она, кудесница, там вытворять!..

Когда мы через полчаса появились вновь на публике, я поначалу глаз не поднимал, но вскорости заметил, что и дела никому до меня нет. Я встряхнулся и окунулся в этот шабаш весь и целиком. У Саши с Любашей дела тоже более-менее продвигались: они уже целовались во время танцев при всех и не отрывали глаз друг от друга. Я отметил, впрочем, что Сашок, вопреки своей натуре и росказням-воспоминаниям о былых победах, держится довольно скромно, рукам волю не дает. У третьей же нашей парочки инициатива заметно принадлежала  леди: темпераментная, несмотря на комплекцию, Лизавета по закону всех лядей не стала дожидаться милостей от ухажёра, захватила его в плотный обруч-плен своих мощных объятий, принялась зацеловывать его и тормошить. Бедолага Паша тоскливо-предгибельно поглядывал на нас с Александром, багровел, обречено отдувался, как тритон, и глотал для куражу ненавистную водку.

Дальнейшее вспоминается отрывочно, фрагментами. Вроде бы Саша с Любой оставались домохозяйничать, а мы вчетвером спускались в зимний сад на дискотеку. Потом уже мы с Фаиной оказались вдруг в комнате одни и весело принялись вытворять всякие маркиздесадовские штучки-дрючки. Помню еще, как мы с Александром уговаривали Пашу быть  посмелее, полюбить наконец Лизавету по-мужски — просто и без всяких финтифлюшек. Мы даже запихивали Павла в комнату, где в темноте затаилась в засаде пылающая Лизавета…

Наутро возвратившийся из гостей Аркаша ввалился в незапертую дверь и застал следующую картину: на подушках трех кроватей за шкафами и в нише посапывали сладко по две головы, посреди комнаты поражал живописностью разоренный стол, и воздух комнаты еще, казалось, струился миазмами вожделения и флюидами любви. Аркаша чуть слюни не пустил. Девчонки особо не взволновались, узрев со сна незнакомого и лишнего человека. Впрочем, его тут же, снабдив тугриками, снарядили в магазин за лекарством. Любовь любовью, а головы у всех гудели набатно и требовали продолжения праздника. Тем паче, 8-е ноября тоже красный день — спасибо партии и советскому правительству.

И когда возбуждённый Аркадий возвернулся с полной звякающей сумкой, кутёж вспыхнул с новой силой. Аркаша, быстро опохмелившись, задёргал меня за рукав: мол, сказать чё-то надо. Мы с ним вышли в коридор, и Аркадий бурно зашептал:

— Вадим, друг, умру, ей-Богу! Дайте мне хоть поглядеть!

— Да чего поглядеть-то? —  не соображал я  угарными еще мозгами.

— Ну, как вы будете!.. Я в шкаф незаметно заберусь — там дырочка есть… А?

Я представил, как двухметровый Аркаша будет, скрючившись, торчать в шкафу, выглядывая в дырочку постельные сцены, и чуть не подавился хохотом. Аркаша, не обижаясь, с мольбой смотрел на меня, облизывая губы. Я хлопнул страдальца по плечу:

— Не надо, Аркаш, унижаться перед бабами! Зачем тебе дурацкая роль зрителя, а? Готовься, сегодня ты станешь не мальчиком, но мужем.

— Как так? — уже заранее, по привычке, заробел Аркаша. — Что ты! Не надо!

— Надо, брат, надо, — твердо произнес я. —  Когда-нибудь же надо, а?

— А с кем? — уже перебарывая свой хронический трепет, оживился Аркадий.

— Сейчас я вас поближе познакомлю — не дрейфь, — и я уверенно втолкнул Аркашу в задымленный  вертеп.

Дело в том, что Паша, улучив утром минуту, потерянно признался мне о своем ночном фиаско: увы, он не оправдал пылких вожделений Лизаветы, закомплексовал напрочь.

— Черт его знает, — бормотал Паша, нервно жуя сигарету, — у меня всё получалось с Олей, моей соседкой дома… А тут — хоть домкрат тащи… Может, я больной, а?

— Да брось ты! — поддержал я дух в товарище. — Не бери в голову. Просто твоя соседка Оля тебе, видно, нравилась, а эта леди не очень — а?

— Да, да! — обрадовался Паша. — Меня даже тошнит от неё…

Так что когда я подсадил к заскучавшей квёлой Лизавете нашего усатого гренадера, она тут же воспряла из пепла и принялась пунцового Аркашу обмусоливать да ощупывать. Повеселевший от свободы Паша, в свою очередь, раздухарился, взялся отплясывать с жаром и травить солёные анекдоты. А уж что творилось с Аркашей, когда, спустя пару часов, он действительно познал, наконец, сладость плотского греха — и описывать не стоит.

Праздник удался.

И сколько подобных праздников случилось-выпало — теперь уже и не вспомнить. Тем более, поводов собрать теплую компанию за накрытым не по-будничному столом хватало в избытке. За Великим Октябрем следовал День Советской Конституции, а там и Новый год, потом День Советской Армии и Военно-Морского Флота, Международный женский день, День советской космонавтики, Первомайский праздник солидарности трудящихся, День советской правдивой печати, День советского достоверного радио, День убедительной Победы… Да к тому ж, случались каждый год у каждого из нас дни рождения. А конец зимней или летней сессии — разве слабый повод? Так что — наливай и пей!

Выпадали и вовсе внеплановые события-поводы: например — очередной съезд КПСС. Нет, уж по этому случаю мы бы и не додумались устроить застолье, однако ж, на съезд приехал делегатом старший брат Павла, парторг воинской части, и заглянул к нам на огонек. Уже чокнувшись пару раз за встречу и знакомство, расслабившись, Пашин брат-майор рассказал, как поразила его собственная реакция в самый торжественный момент съезда.

— Знаете, ребята, я, как и все мы — циник, но когда в зал вошел Брежнев и все вскочили, вскочил вдруг и я. Больше того, рукоплескал от сердца, от души, и даже слезы на глазах проступили… Вот ведь психоз какой!

Да-а-а, психозу в те брежние застольные времена хватало. И — цинизма. Впрочем, жизнь брала своё и шла своим чередом.

Мы еще умели радоваться жизни.

3

Первым женился циник Сашка.

Женился на Любе. С того разгульного седьмоноябрьского дня они уже не расставались и хотя порой ссорились, но непременно мирились и в конце концов на втором уже курсе сыграли свадьбу. Я был свидетелем со стороны жениха, мед-пиво пил — по усам текло и в рот изрядно попало.

Следующим, спустя полгода, на удивление всем оженился наш кудрявый Лёнечка. Полтора года он сидел на лекциях и семинарах с такой же школьницей-медалисткой, видел в ней товарища по учебе, спарринг-партнера в период сессий и вдруг заметил, что при соприкосновении с подругой-отличницей даже чуть-чуть локотками его бьет током и бросает в жар. А когда они случайно однажды поцеловались, то тут-то всё и выяснилось-разрешилось. Поженились голубки. Я снова играл роль шафера — такова уж моя планида.

А уже на четвертом курсе, когда мы обитали в трехместной каюте, пришел черед и Паши. Он женился на… моей невесте. Да-да! Дело в том что на новогоднее застолье одна из наших, дасовских, девчонок пригласила в общагу свою землячку, эту самую Тоню-лимитчицу, сильно мечтавшую с серьезными, как говорится, намерениями познакомиться со студентом-журналистом. Ей заочно порекомендовали меня: как самого старшего среди сотоварищей, самого (чего уж скрывать!) талантливого и очень даже галантного кавалера — был, был когда-то порох в пороховницах! Меня тоже предупредили, и с первых же минут знакомства с симпатичной большеглазой Тоней я принялся старательно строить куры. Дело продвигалось по сценарию: мы сидели за столом рядышком, бедро в бедро, рука моя уже как бы ненароком потерялась-позабылась на плече гостьи, мы уже чокнулись на брудершафт и — еще жеманно — поцеловались…

И вот тут меня подвела близорукость: очков тогда я еще не носил и в полумраке сел в большущую лужу. Я принялся вязать из словес очередной поэтический комплимент своей даме и ввернул нечто про наш с нею родственный объединяющий цвет глаз — карий. И — всё. Некий таинственный тумблер щелкнул, контакт оборвался, Тонечка, еще за секунду до того внимавшая каждому моему слову, вдруг потухла, отодвинулась, стерла ласковую улыбку с губ. Я на свою беду (или счастье — неисповедимы пути Твои, Господи!) не сразу это заметил, отвлекся, пошел отплясывать в пылу веселья с другой подругой, а когда спохватился, Тони и след простыл. А ее землячка меня пожурила: ох ты, мол, и ухажер, мать  твою! Не разглядел, что у невесты будущей глаза редко-зеленые, изумрудные — чем она гордится до чрезвычайности. Будешь в следующий раз исправлять-замазывать свою оплошку…

Но ничего мне замазывать не пришлось, да и, признаться, не хотелось: что-то я до свадьбы-женитьбы вроде как бы еще и не дозрел. Зато Судьба Паши-рижанина встрепенулась, ухватила вожжи событий в свои руки. Недасовская скромная дивчина глянулась моему другу с первого взгляда. Когда через пару недель Тонина землячка заглянула к нам в комнату и начала тянуть меня в гости к Тоне на старый Новый год — исправлять оплошку, а я взялся кочевряжиться и отнекиваться, Паша пошел ва-банк и предложил себя в качестве сопровождающего. День этот всё и определил.

Как сам Паша потом живописал в подробностях, он бы не решился ни на какие шаги-объяснения, если бы не совершенно дикий случай. Тоня в своем Теплом Стане, в своей общаговской комнате-секции встретила гостей одетая еще по-домашнему — в халате. И потом, когда праздничный стол был оформлен, она скрылась в ванную — переодеться. А Паше, уже пьяному без вина и плохо соображающему, приспичило позарез в туалет по малой нужде — в той цивилизованной общаге лимитчиков санузел был раздельным. Он прошел в коридорчик, запутался и по ошибке торкнулся в дверь ванной. Двери отверзлись, и Паша превратился в соляной столб — вмиг окаменел и покрылся соленым потом: хозяйка в одних беленьких трусиках, тоже окаменев, смотрела на него зелеными глазищами, демонстрируя свои прелести во всей неприкрытой красе. А грудь у Тони — это я еще в новогодний вечер углядел под блузкой — имелась, так сказать,  в достаточном количестве. Павлу было чего лицезреть, вернее — персизреть.

В это прекрасное мгновение, которое остановилось, пока недогадливая (или чересчур по-женски догадливая) Тоня не прикрыла свои алые девичьи сосцы, Паша и обезумел окончательно. Немудрено, что буквально через три месяца они с Тоней сочетались законным браком, сняли комнату и принялись плодиться и размножаться. Я, само собой, на свадьбе был свидетелем очередного  чужого счастья.

Мы с Аркашей остались на пятом курсе в трехместке вдвоем — Паша превратился в «мертвую душу». Кстати, совсем недавно узнал я про то, как нынешние, времен перестройки, дасовские мертвые души сдают своё общежитское место, причем за валюту — койко-место стоит 80-100 баксов. Вот, уж действительно, — o tempora, o mores!

Тогда же, в начале 1980-х, про паршивые девяностокопеечные доллары и мыслей ни у кого из нас не возникало, так что остались мы с Аркашей на трех койках в комнате вдвоем.

Последние могикане. 

Николай Наседкин

12:18 am
[sengiley]
БОРОДИНО

Скажи-ка, дядя, ведь не даром студентов второго курса журфака отправляли на картошку в колхоз "Бородино". Такова была традиция - мы должны были собирать корнеплоды на Бородинском поле, соприкасаясь с историей Отечества.

 

Поначалу я прощёлкал хлебалом и все хлебные должности заняли другие "Швейки"- дембеля, поступившие в университет после армии. Владик Листьев - Царство ему Небесного - стал бригадиром грузчиков и заполучил в пользование почти персональный грузовик с водителем. Мишка Кустов - Царство ему Небесного - с Димкой Артеменко пристроились истопниками в бане при газовом котле. Муса Мурадов при кухне - хлеборезом.

 

Лучше всех, конечно, устроился Витя Голювинов. Будущий основатель первого советского кинокооператива и продюсер Михаила Козакова пристроился кем-то вроде массовика-затейника. Показывал кино на 16-миллиметровом проекторе, и под хранение взятых в районном кинопрокате лент типа "Весна на Заречной улице" получил комнату пионервожатых для отдельного проживания. Хранил там спортинвентарь - две ракетки для пинг-понга. В его обязанности входило так же отвозить в Москву постельное белье для стирки и привозить продуктовые посылки от московских мам и сухое вино для узкого круга надёжных людей.

 

Жили мы в моссоветовском пионерлагере. И порядки были соответственно - лагерные. Подъём, утренняя линейка ... Инициативная группа подготовила заявление для начальства с предложением сделать лагерь строгого режима - с обязательным послеобеденным "тихим часом" и полдником. Предложение было отклонено - начальство беспредельничало.

 

На второй день, во время построения, доверчивый доцент Дугин спросил: механики есть? Я тут же сделал два шага вперёд - есть! Хотя никакой тяги к технике нет и не было с детства. Но было и есть убеждение - мир держится на профессионалах. И в поле должны работать профессиональные крестьяне, для которых земля-матушка-кормилица, хлеб-батюшка-всему голова, ивушка-зелёная и все такое. Поэтому и сделал эти два шага вперёд - во избежание полевых работ - как нормальный дембель!

 

Дугин представил меня Ивану - колхозному механику, которому я должен был чем-то помочь. Иван показал три стола для сортировки картошки, сказал, что их надо осмотреть и смазать, а потом следить за их работой - ну там ремень подтянуть или ещё что-то - по обстоятельствам. Иван был настоящим колхозником - ему все было пофигу. И когда я сказал, что один я это не осилю, он равнодушно согласился: потребуй у начальства ещё людей. Я заявил Дугину, что работы по горло - один не справлюсь, и можем сорвать сбор урожая и сдачу картофеля государству,  Иван равнодушно подтвердил это кивком головы. Так мои братаны Олег Павленко и Игорь Чернявский вошли в бригаду механиков.

 

Работы, собственно, не было. Столы оказались в полном порядке Иван там только что-то смазал, мы отбуксировали на поляны, где уже вырисовывались гурточки "чертового яблокa". Зато на мехдворе стояла кузница - без кузнеца. Просто каждый, если что было нужно, мог зайти и что-то там себе поковать. Когда мы спросили у Ивана, а можно ли в кузне и нам что-то поделать, он равнодушно кивнул: делайте, что хотите. Игорек сразу же освоился, даже как-то заматерел и на обед ездил в брезентовом фартуке кузнеца.

 

Пролетарский призыв "перекуём мечи на орала" мы - временные крестьяне - принялись исполняли с точностью до наоборот. Из фрагментов сельхозорудий стали ковать мечи. Но мы с Олегом как-то быстро охладели к маханию молотком, а Сантана усердно изготовлял ятаган. Временами он тяжко вздыхал и сетовал: эх, молотобойцев бы...  Мы пожимали плечами: ну где ж ты их себе найдёшь?

 

Из кузницы Сантана поначалу выбирался редко. И только после наших рассказов о достопримечательностях Бородинского поля стал присоединяться к прогулкам на свежем воздухе. Особенно тщательно мы осматривали памятники.

 

Их там несколько. Французы поставили своим, мы - своим. Б композиции одного памятника был полутораметровая бронзовая сабля. По стуку - полая. Крепилась она всего в двух местах. При помощи  молотка, зубила и ещё чего-нибудь сколоть её было легко. Вот если бы памятник был французский, то - работы на двадцать минут - и она наша. Как назидание французам: ежели кто к нам на Русь с саблей продет, то саблю, знамо дело, скоммуниздим! Но памятник был, к сожалению, нашим! Да и потом там все время подъезжали экскурсии, народ толпился. А ночью идти влом. Так что решили: а ну её в задницу - саблю эту. Тем более, что памятник - нашим, а это святое -  мы не вандалы!

 

Нельзя сказать, что мы бездельничали. Иногда во время прогулок нам попадался доцент Дугин на агрономовском газике. Останавливался, спрашивал: вы что тут делаете? Деловито отвечали: идём в четвертую бригаду, там надо приводные ремни подтянуть. - Так четвёртая не там, а вон там! - Спасибо, а то заблудились бы! -Садитесь, подвезу.

 

На полевом стане мы на его глазах осматривали сортировочный станок: вовремя, а то смотрите - приводные ремни ни к черту. Ещё бы чуть-чуть и сорвалась сдача картошки в закрома Родины!

 

Сортировальные станки, понятно, предназначались для сортировки. Одни будущие акулы пера вынимали из земли подземные овощи, кляня Петра Первого, заведшего на Русь заморский продукт, другие акулы смотрели, как на трясущейся ленте станка они разделяются на большие клубни и на маленькие. Предполагалось, что большая картошка попадёт в магазин, мелкая - на корм скоту. То есть тоже в магазин. Насколько я помню, картофель в магазине всегда был мелким и гнилым. А вот нормальную бульбу покупали на рынке у профессиональных крестьян, если случались деньги на это.   

 

Наш старшой - Иван,разрешал иногда водить трактор "Белорусь" - причём за просто так - из дружеских симпатий. Я сейчас вспоминаю, а ведь у трактора "Белорусь" - действительно было пять скоростей! К чему трактору пять? Я однажды врубил пятую и погнал по Бородинскому полю*, так дверки порасскрывались и хлопали, как крылья! А вот на микротракторе "Владимировец" покататься не разрешал. Новенький тракторочек, диковинный и Иван относился к нему, как-то не по-колхозному, а заботливо.

 

* для несведущих, но любознательных - Бородинское поле состоит из нескольких полей, соединённых сельскими дорогами и одним шоссе, перерезающим колхозные угодья, по которому можно подъехать к небольшому зданию небольшого музея. С малоинтересной экспозицией - с определённой точки зрения, конечно.

 

Нашей механической вольнице завидовали банщики Миша и Дима, с которыми мы дружили. Когда мы въехали в лагерь со стороны бани на лошадях - уступили их банщикам. Смирные кобылки  паслись в поле, и грех было на них не поскакать, воображая себя гусарами, уланами, драгунами - даром что ли мы здесь находимся. Верёвки, которыми они были стреножены, сошли вместо удил. Олег с детства ездил к родственникам на хутор Ластмане и там этому научился - у лошади нет коренных зубов и если верёвку натягивать, то она её не перегрызёт.

 

В бане все мылись как-то порциями - по бригадам и расписанию помывок. Дугин дал распоряжение, что бы механики могли мыться по их (нашему) усмотрению. Он внял нашим доводам, " мы же не в поле работаем - у нас работа не пыльная, а грязная - мазут, тасол, инструмент..." Так что в бане мы бывали частенько, и вместе с банщиками при помощи нехитрого приспособления - зеркало на палке, рассматривали наших однокурсниц. Как в "Записных книжках" Ильи Ильфа - " Он не знал нюансов русского языка и сразу говорил: я хочу видеть вас голой". Мы, конечно, с нюансами были знакомы, но тоже хотели видеть наших девушек голыми. И девчонки наши, могу заверить, были очень-даже ничего, даром, что умные.

 

У нас была вольница, зато у банщиков - служебное помещение - хата - куда можно было приглашать дам. Именно там завязалась дружба, переросшая в недолгое супружество, между Димкой Атременко и Маринкой Казнадзей. Сейчас она живёт в Стокгольме. Я как-то заезжал к ней - вспоминали картошку и баню. И то, кто как отлынивал.

 

Девчонки наши могли только "сказаться больной" и просить у доктора Пети освобождение от полевых работ. С чем бы они к нему не обращались, этот циник сразу говорил: раздевайтесь по пояс, осмотрю. Большинство конфузились. Но были и те, кто получал разрешение валяться на кровати с книжкой. Юлька Ильина - Царство ей Небесное - заявила, что может раздеться донага, что бы он осмотрел ухо и убедился в её крайне тяжелом состоянии. Танька Визбор сказала, что может снять ботинки - больное горло у неё там.

 

Мы с Голювинычем немного снимали на механическую камеру "Красногорск -6" Бородинскую битву за урожай. Немного, поскольку было всего четыре катушки плёнки. И вместо трёх рекордов сняли только один. Сашка Каверзнев выкапывал идеальную картошку - большую и уже очищенную. Но вторая бригада била его рекорд, Люся Прибыльская выкапывая картошку уже почищенную, порезанную и завернутую в газету. Но абсолютный рекорд устанавливала бригада механиков, выкапывая сковороду с жаренной картошкой. Сняли только Люси.

 

По вечерам группа энтузиастов под руководством Сашки Маслова ( будущего завлита театра Марка Разовского) ставила капустник к заключительному ужину - "Битлз & С" о том, как студентов журфака послали в Америку, в штат Колорадо помогать американским фермерам бороться с врагами картошки - колорадскими жуками. На репетиции посторонних не пускали, все держалось в тайне. Исключение было сделано для сЬемочной группы.

 

На выпускном вечере в итоговом фильме о нашем курсе кадры с картошки вызвали самый громкий восторг, у многих навернулись слезы об утраченной молодости.

 

 

П.С.Второй раз солдатская смекалка пригодилась мне на лагерных "офицерских" сборах после четвёртого курса. Начальник сборов на первом построении спросил: плотники есть? Я сделал два шага вперёд - есть! И дивно провёл тот летний месяц на берегу речки N-ки под Ковровым, состязаясь с Мишкой Лебедевым в степени загара.

 

Серёжа Адамов, естествонаблюдатель

12:15 am
[sengiley]
Диплом для женщины Востока

Однажды мы с Витей Голювиновым написали дипломную работу для одной молодой женщины - то ли из Ирана, то ли из Ирака. Она заканчивала тогда наш факультет.

Юра Григорьев, промышлявший фарцовкой, знался с иностранцами. Как-то отозвал меня в сторону и тихо спросил:

- Деньги заработать хочешь?

- А то!!

- Диплом надо написать для одной иностранки с Востока. Кое-что у неё, конечно, есть. Там только дописать. За стольник.

Пахнуло долларами.

-За стольник?! Разумеется, напишу! Хотя как писать диплом не знал, поскольку заканчивал ещё только второй курс. Уверенность мне придавало то, что у меня был друг и напарник по подобным аферам творческий авантюрист Виктор Романыч Голювинов. С ним мы свершили немало славных дел.

- Долларами говоришь заплатят? Стольник? - уточнял он условия работы, расхаживая в халате по своей квартире на Каширке.

- Конечно! Иностранцы же.

- Ладно... Есть у меня знакомая переводчица. Она в "Березе" может валютой отовариваться. Накупим Цветаеву с Мандельштамом и через Серегу Калинина их продадим. Это выгодно. Можем заработать.

Таким образом дефицитные поэты решили участь диплома - быть ему! И мы отправились к заказчице в ГЗ - Главное Здание - высотку на Ленгорах в блок, где жили экономисты.

Нас встретил восточный мужчина. Сама будущая счастливая обладательница диплома скромно сидела в глубине комнаты и молчала. И я молчал. С нашей стороны в переговорах участвовал обладающий солидными манерами Романыч. Мужчина вручил нам тоненькую папочку:

- Тема хорошая. Её ей её научный руководитель сказал, - с лёгким акцентом чётко выговорил восточный мужчина. - Работы здесь, однако, много будет,- сказал Романыч, принимая папку. Намёк был понят. - Заплатим, заплатим. - Да уж придётся, - пробормотал Романыч, демонстративно без интереса перебирая бумажки в папке.

Я волновался. Бумажек было катастрофически мало, а это означало, что писать много. А много писать не хотелось.

- И на сколько страниц вам надо накатать? - деловито осведомился Романыч, давая понять, что дипломы нам писать не в первой. - Ну... листа на три.

В переводе на машинописные страницы это 72 страницы. Я представил себе 72 страницы, которые нужно будет покрыть осмысленным текстом, и ужаснулся.

Тут восточный мужчина добил меня окончательно:

- У неё в пятницу защита, а мы, понимаешь, забыли. Так что написать надо скорохонько, чтобы успеть руководителю показать - выказал он своё знание русского языка.

- Это не просто. Сегодня же уже понедельник, - набивая цену, сказал Романыч. - Заплатим, заплатим.

Я проклинал Юру Григорьева, который ввязал меня в эту безнадёгу. Романыч, напротив, был в приподнятом настроении. Когда мы вышли от восточных людей, он весело помахал папочкой и заключил:

- Еблась, а не училась.

За трое суток нам предстояло восполнить ею упущенное. За стольник.

Мы купили некрепкого вина и хорошую финскую бумагу. Было принято решение печатать диплом сразу набело, без черновиков. Это Романыч брал на себя. Он в армии служил сначала телеграфистом, а потом выбился в штабные писаря, поскольку умел быстро и грамотно печатать на машинке. На меня ложились обязанности по составлению текста. Откупорив первую бутылку, мы приступили к работе. "Хорошая тема", над которой нам предстояло срочно поразмышлять для женщины востока, была такова: "Газета, как организатор массовых кампаний. На примере газеты "Правда" в период подготовки к выборам в Верховный Совет СССР". Романыч напечатал эту заумь, и мы полюбовались первой страницей диплома. Красиво, солидно. Впереди была ещё 71 страница. Выпили за успех предприятия: начать - полдела сделать.

Поначалу мы перебирали её - или его - или их - бумажки и газетные вырезки, пытаясь понять логику их подбора. Переписывали тяжеловесные, неуклюжие фразы. Потом постепенно вошли во вкус, логику, как сейчас говорят, политтехнологии поняли, отбросили папку и стали нести лёгкую изящную отсебятину, щедро перемеживая её обширными цитатами из сборника "К.Маркс,Ф.Энгельс и В.И.Ленин о печати". Ночью ходили в ресторан "Одесса", где у Романыча был знакомый сторож.

- Диплом пишем на экспорт, - как бы между прочим, но с нотками гордости в голосе, говорил Романыч.

- Молодцы, - равнодушно отвечал сторож, продавая нам сухое вино.

По дороге обсуждали план следующей главы, и, вернувшись, занимали свои рабочие места. Романыч садился за машинку, я ложился на диван. Со стороны напоминал себе Юрия Никулина, когда он в фильме "Кавказская пленница" лежит на софе и диктует Вицину отчёт: "Шашлык. Выбросила в пропасть." Таким же тоном и я размеренно диктовал Романычу текст диплома:

- Прасковья Петровна Курицина из Тамбова, волнуясь, пишет в газету...

- Подожди, - перебивает полет моей мысли Романыч. - Помнится Тамбов уже фигурировал. Давай что-нибудь другое, но букву Т я уже напечатал.

- Так.. Т... из Таганрога.

- А вот Таганрог ты не трожь. Там Чехов родился. А Чехов - это святое.

- Согласен. Тогда письмо из Т... Тувы.

- Слишком коротко.

- Из Тувинского края, или нет - из Тувинской автономной национальной области. - Лучше. А есть такая?

- Не знаю. Я женщина Востока - могу и ошибиться.

- Правильно! И что нам пишут из Тувы?

- Кто?

- Прасковья Петровна Курицина из Т,- зачитывает Романыч последнюю фразу.

- Ага, значит, эта гражданка волнуется: сможет ли она принять участие в выборах в Верховный Совет СССР, находясь в это время на отдалённых пастбищах. - Паст-би-щах, - эхом повторяет Романыч. - Напечатал. Слушай, а в Туве есть пастбища? Это же где-то вроде бы в тайге.

- Пастбища, Романыч, есть везде. Тем более отдалённые, - вразумляю его я.

- Логично. Согласен. Давай дальше.

- И газета "Правда" в своей специальной рубрике "На встречу выборам" в подрубрике "Вопрос читателя" даёт читательнице из Тувы развёрнутый ответ: "Волноваться не стоит. И на отдаленные пастбища прибудут члены избирательной комиссии с урнами для голосования."

- Откуда ты это знаешь? - в очередной раз изумляется Романыч моей осведомлённости.

- А я, Виктор, иногда и газеты читаю.

- Молодец! Видишь пригодилось. Слушай, зря мы про пастбища написали. Пусть бы она была охотником-промысловиком и волновалась: будут ли они её с урнами по тайге шукать.

- А что нам мешает написать про охотника-промысловика?

- Ничего не мешает, наоборот, приветствуется. Надеюсь только, что он будет не из Тамбова.

- Он будет из Ханты-Мансийского национального округа. Или края. Романыч вынимает отпечатанный лист и сокрушается:

- Эх, поля надо было побольше сделать.

Мы выпиваем по глотку некрепкого вина за будущие избирательные кампании в Иране или в Ираке. Романыч заряжает новый лист, разминает пальцы, как пианист, и мы вдохновенно продолжаем:

- А вот письмо из Ханты-Мансийска. Читатель газеты "Правда" охотник-промысловик.. Как зовут твоего соседа пьяницу?

- Какого? Славку? Вячеслав, по-моему, Григорьевич...

- Пусть наш сознательный герой-читатель будет Вячеславом Григорьевым.

- Согласен. Вячеслав - хорошее имя для охотника-промысловика, солидное. Так. Что волнует охотника Вячеслава?

- Его ничего не волнует. Он хочет поделиться своими соображениями о роли наглядной агитации в ходе избирательной кампании в Ханты-Мансийском национальном округе, и газета "Правда" помещает его письмо мудрого охотника в подрубрике "Мнение нашего читателя".

- Логично. Диктуй.

Таким образом мы накатали 74 страницы вместо оговорённых 72. Разогнались, знаете ли. Сейчас бы я с удовольствием перечитал бы тот текст про мёртвые читательские души. Как скажем, Гоголь перечитывал, наверное, свою поэму. Представляю: поздним вечером лежит Николай Васильевич на диване с книгой в руках. Заходит слуга и спрашивает:

- А что это вы, барин, не спите?

- Так, знаешь ли... свои "Мёртвые души" перечитываю. Первый том.

- Нравится?

- Да. Недурственно. Впрочем, ступай, братец, ступай, не мешай.

Вот и я бы лежал на диване и перечитывал диплом восточной женщины, наслаждаясь изысканным текстом в манере позднего соцреализма.

Работа наша восточному мужчине понравилась: вовремя, красиво отпечатана и при беглом просмотре обнаруживался некий смысл. По крайне мере фразы составлены грамотно.

- Она плохо говорит. А на защите она должен вступительную речь сказать. Может напишите речь? Странички на 3-4.

- Ну, это.. - начал было Романыч.

- Заплатим, заплатим. - понимающе перебил его восточный мужчина.

Мы ушли писать текст.

Справились у старшекурсников, что за "речь" на дипломе. Старшекурсники, выпив, нашего вина, разъяснили: нужно кратко изложить суть диплома и поблагодарить всех, кого можешь за работу над ним.

Суть изложить было сложно. Акцент решили сделать на благодарностях.

После блеклых фраз типа "Моя работа посвящена очень важной и актуальной теме", "Опыт журналистов газеты "Правда", "мудрые высказывания классиков марксизма-ленинизма". Словом, после "сути" начали благодарить, как учили старшекурсники "всех, кого можно".

Начали неспешно: "Я благодарю за возможность написать эту дипломную работу великий советский народ, его авангард - Коммунистическую партию Союза Советских Социалистических Республик и лично Генерального секретаря Коммунистической партии Советского Союза, Председателя Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик, маршала, лауреата... - на одном только Брежневе мы нагнали полстраницы текста, тщательно перечислив все его титулы, звания и награды из брошюры с его биографией. При этом живо представляли себе, как она это будет с трудом читать, а они - слушать. За Брежневым шёл Логинов, академик, лауреат(со всеми подробностями), ректор Московского государственного ордена Красного Знамени и ордена Знак Почета университета имени Михаила Васильевича Ломоносова.

- Может и Ломоносова поблагодарим, - предложил Романыч. - Как основателя. Напомним, как он в Москву в лаптях с обозом учиться пришёл. Мол, и я к вам с караваном пришла... получится по-восточному образно.

- В благодарности нет места лирике про обоз и караван. Оставь их для своей речи. Этот текст должен быть прост. Благодарить нужно с достоинством,- отстаивал я чистоту жанра "устная благодарность".

- Тебя послушать, так надо просто написать "Спасибо". И ты думаешь нам за это заплатят?

- За "спасибо" не заплатят, - соглашался я.

После генсека и ректора в списке на благодарности числились: декан факультета журналистики, замдекана, замдекана по работе с иностранными студентами, профессорско-преподавательский состав, завкафедрой, научный руководитель и оппоненты.

С завкафедрой вышла заминка. Женщина Востока защищалась на кафедре партийной-советской печати. Мы же с Романычем учились на отделении телевидения и к партсов печати никакого отношения не имели, поэтому не знали, кто у них кто. В бумажке, которую нам дал восточный мужчина его не было. Речь писали мы поздней ночью и справится было не у кого.

- Ладно. Может же женщина Востока забыть, как его зовут, - предположил Романыч.

- Может, но тогда она должна чем-то восполнить утрату его имени.

- Восполнит, восполнит, - бормотал Романыч, что-то уже печатая. Я полюбопытствовал, что он там строчит. В напечатанном им тексте было скупо сказано: "А так же я благодарю моего красивого заведующего кафедрой!"

- Каково? - с авторским апломбом спросил Романыч.

- Так себе, - уклончиво ответил я.

- А мне нравится, хотя и кратко вышло. В этом месте она должна будет посмотреть на него и мило улыбнуться. Может вставим ей эту ремарку?

- Мы ей не пьесу пишем. Сама догадается.

Когда подошла очередь оппонентов, Романыч грустно вздохнул:

- Жаль что мы не знаем, есть ли среди них ветераны Великой Отечественной войны. Упомянули - и это придало бы речи торжественность. И старикам приятно, что о них помнят, и у нас пара дополнительных строчек.

В конце я предложил объявить благодарность и нам: " А так же благодарю моих русских друзей Сережу Адамова и Витю Голювинова."

- Это лишнее, - отрезал Романыч. - Повязать могут. А потом - скромнее надо быть, мы не Брежнев, чтобы нас за диплом благодарили.

Защитилась она успешно. А нас надули. Вместо предполагаемых долларов заплатили рублями.

- Ты как с ними договаривался, - возмущался Романыч.

- Через Григорьева. Я думал раз иностранцы, то валютой расплатятся.

- Да если бы не я, - справедливо констатировал Романыч, - они бы вообще ничего не заплатили. Улыбнулись бы, как заведующему кафедрой: мир, дружба, фройнштаф, или как там у них - салам алейкум, - и все, кури бамбук.

На вырученные от написания диплома деньги я купил себе часы, которые вскоре потерял. А Юра Григорьев предлагал ещё написать диплом для какой-то иностранки из института торговли:

- Там работы немного, нужно только текст оформить. А главное - образцы советских товаров для диплома я ей уже достал.

Но я отказался. Стезя анонимного сочинителя дипломов меня не прельщала, да и в то время отправлялся на летнюю практику в Норильск, где мне пришлось сочинять письма радиослушателей для концертов по их заявкам.

P.S. Витя Голювинов защищался первым с темой "Фильм-портрет, как телевизионный жанр". Поскольку его дипломную работу - фильм "Ростислав Плятт" мы снимали вместе, в своей "речи" он меня поблагодарил. Мне не оставалось ничего, как встать и в ответ поблагодарить Михайло Ломоносова.

 

Сережа Адамов, естествонаблюдатель

12:09 am
[sengiley]
Свет души моей, Аленка

Я всегда мечтала иметь троих детей. Сама – третий ребенок в семье. Папа меня очень баловал и писал со мной вместе поэмы. Одна из них начиналась словами: “Мне приснился страшный сон, что сидит на ветке слон”.

Но жизненные мудрости и уроки давались мне дорогой ценой. Папы не стало, когда мне было всего 12 лет. Видимо, интуитивно я почувствовала, что меня бросили, и когда начались романтические отношения с мальчиками, я всегда старалась разрывать их сама, чтобы не чувствовать той нестерпимой боли – быть покинутой.

Для того, чтобы понять, что значит любить мужчину, мужа, мне надо было потерять маму. Когда человек уходит, больше всего страдания причиняет именно то, что ты не можешь отдать ему той нежности, которая тебя переполняет. Поэтому надо использовать каждый миг совместной жизни для любви – для ее слов и ее дел. Ведь никто не знает, сколько драгоценных мгновений вам отделено для этого счастья.

Сын Дима - наш второй ребенок – научил меня бесконечной любви к детям. Нам пришлось многое перетерпеть, многое повидать и почувствовать вместе с ним. Были и больницы, и операции, и терпение – и встречи со многими людьми, которым Бог вместе с ребенком послал серьезные испытания. После них я четко знаю: великое счастье женщины – родить здорового малыша. Многие этого не знают и не чувствуют. Мы с Димкой очень нежничали. Наша любовь хранила его от напастей и придавала ему сил. Он вырос уверенным в себе человеком с выраженными лидерскими качествами. Наперекор тем, кто 13 лет назад в роддоме уговаривал нас отказаться от него, считая младенца с серьезными понимающими глазами “бесперспективным”.

Конечно, из-за Димки мы недодали родительской заботы старшей дочери, Жене. И, охраняя свою “территорию”, она была категорически против новых конкурентов. “Если вы родите ребенка, я выброшу его в окно”, - предупреждала она. И мы слушались.

Но однажды летом 1999 года она поехала на море с подружками, и одной из них был поручен двухлетний племянник. Женечка рассказывала о нем с восхищением.

- Ну вот, чужие дети тебе нравятся, а нам ты не разрешаешь малыша заводить! – обиженно сказала я, выслушав ее щебетание, “какой он классный” и “какой он милый”.

Да ладно, заводите.

И ты не выбросишь его в окно? – на всякий случай уточнила я.

Не выброшу!

Она, как выяснилось впоследствии, напрочь забыла о своем легкомысленном обещании. Чего нельзя сказать о нас. 28 августа Рафаэль позвал меня к себе, и мы оба сразу поняли, что еще одна Душа спустилась с небес на землю, в нашу семью.

Цепь неслучайностей сопровождала рождение нашей малышки. Примерно за два года до ее зачатия мы начали увлекаться йогой, изменив образ жизни и довольно существенно – диету (хотя ортодоксальными вегетарианцами нас не назовешь). В состоянии легкой беременности мне повезло попасть на курс “женской йоги”, где меня научили, как надо себя вести, как дышать, гулять и даже рожать. В отличие от предыдущих детей, Аленка родилась ровно в срок, и ни днем раньше или позже. Причем сделала это она в субботу, чтобы не отрывать от газетной работы ни меня, ни своего папу (одним глазом за “Бизнес-Шансом” я приглядывала все время). У нее необычно рано прорезались зубки, в 10 месяцев она начала ходить.

Мудрость людей и мудрость книг соединились для этого ребенка с мудростью родителей – ведь Бог наградил нас малышкой в достаточно зрелом возрасте. Когда умеешь ценить моменты счастья, они проскальзывают особенно незаметно – мы и оглянуться не успели, как нашей девочке исполнилось два года. Я до сих пор кормлю ее грудью – кажется, с этим взаимным удовольствием мы долго не сможем расстаться. Иногда я шучу, что буду кормить ее до 10 лет, как татарская жена. На самом деле все будет так, как должно быть. Мне кажется, что мы выстрадали и заслужили Аленку. Хотя, если бы не второе кесарево сечение, я бы имела и пятерых детей, а не троих.

Потому что когда родился наш первенец, меня, даму амбициозную, непокорную и категоричную, все юные годы вынашивавшую планы завоевания мировой славы, посетила одна мысль.

Вот она.

Написать великую книгу, оперу, стать кинозвездой или харизматической личностью могут считанные единицы. Родить и воспитать ребенка добрым человеком, дав ему любовь и свет – этот шанс Господь дает всем женщинам. Надо просто быть достойной этого шанса.

 

 

Дневник рождения Аленки

Начат 28 августа 1999 года

В ночь на 23 сентября мне приснился сон, что у меня родился малыш – такой кругленький, толстенький и почему-то сразу в ботиночках и вязаном синем костюмчике. Я решила, что это мальчик. И будто бы моя мама (Царствие ей небесное) очень рада малышу, смеется.

***

Читаю книгу Лууле Виилмы про то, что с ребенком в утробе надо разговаривать и что его душа ощущает свет в комнате, где спят родители. Если родители любят друг друга, комната светлая и ясная. Я думаю, что наша горенка светла, и малыш, идущий к нам, - это подарок Небес.

***

По дороге домой наша сотрудница Кристина рассказывает, что видела беременную женщину – “Мне очень нравятся беременные женщины – может быть, потому, что сейчас их редко можно встретить...”

Я молчу и думаю, что скоро они все будут встречать беременную женщину (то есть меня) чаще.

О нашей тайне пока никто не знает.

***

Думая, какому доктору поручиться, я вспомнила о Наталии Петровне Валуевой из Рижского роддома. Она принимала у меня Димку. Женщина с лучистыми глазами, которая поддержала меня, когда было трудно. Она по-прежнему заведует отделением. А тогда, в 1988 году, Наталия Петровна сказала мне: “Материнская любовь творит чудеса - и оказалась права.

***

Пришли становиться на учет, нас послали сдавать анализы и выписали бумажек на 17 латов. Мы рыться по карманам – наскребли только 10. Звоним на работу – кассира нет, стрельнуть деньги не у кого. Решили ехать на заправку, к ближайшему банкомату. Выходим в фойе – и там банкомат! Так мы решили проблему.

***

Ночью придумала: каждый месяц фотографироваться и прикладывать к фото сканированную картинку из атласа “Человек” - как выглядит ребенок в данный период развития. Например, сейчас – 12 октября – у него образуются ручки и ножки. Почему-то я представляю его с голубыми глазами.

***

Была у клиентов в страховой компании. Секретарь президента между делом говорит: “Не представляю, чтобы у тебя были дети”.

А я думаю про себя: тем более трудно представить, что у меня будет еще малыш...

***

Раф вспомнил песню из ленкомовского давнего спектакля “Звезда и смерть Хоакина Мурьеты”:

Как же это? Как же так?Я была одна,

А теперь под сердцем у меня плещется волна.

Кто ты, радость ясная? Новый Хоакин?

“Если снится огурец – значит, будет сын”.

***

Несколько дней назад Раф говорил: “Так странно: я чувствую себя молодым и полным сил, а ведь мне уже 40 лет!”

- Тебе всего 40 лет, - возразила я. – Это самый расцвет молодости, если исходить из биологического предела продолжительности жизни в 120 лет (я всегда демонстрирую свою ученость. – Примечание из сего дня). И нормально, что ты чувствуешь себя молодым!

***

Первой из окружающих про нашу новость узнала домашняя помощница Люба. И сразу говорит: “А у меня есть хорошая знакомая няня, которая очень любит детей!”

Прямо-таки весь мир ждет этого малыша.

***

На лекции “бабьей йоги” сказали, что надо гулять час каждый день. Вот Рафаэль приехал домой в промежутках между визитами к заказчику и вывел меня гулять. А на улице ветрище!

- Если я еще пять минут погуляю, то простужусь и заболею, - сказал он.

И мы обрадованно побежали обратно домой.

***

24 января 2000 года: сегодня мы с Рафом впервые слышали, как бьется сердце нашего малыша. Оно бьется быстро и сильно. Еще он там внутри булькает и шумит.

Мы поговорили с Наталией Петровной, можно ли рожать самостоятельно после кесарева сечения. Доктор говорит, что это большой риск, потому что если лопнет матка, речь будет идти не о спасении ребенка, а о спасении матери. А поручиться за то, как матка будет вести себя в родах, никто не берется.

Рафаэль стал говорить, что рисковать не надо – лучше снова сделать кесарево. А я обозвала его живодером. Мне хочется прочувствовать процесс рождения ребенка, ощутить его не как боль и страх, а как высочайшее счастье любви и освобождения. Мне не хочется поддаваться страху, но в моей душе поселилось сомнение.

***

Димка вчера рассказывал, как его знакомый мальчик выгуливал своего младшего братика – на велодорожке, с сумасшедшими виражами. Наверное, воображает, что будет делать так же.

***

Запись Рафаэля:

“Сестричка спрашивает – по какой причине делали кесарево в первый раз и как давно. Узнав, что из-за патологии плода и 12 лет назад, делает вывод – можно рожать самостоятельно. Спрашиваю о гарантиях. Она: “Риск, конечно, есть в этом случае”.

Риск для родителей означает потерю ребенка, и под вопросом здоровье мамы. Видимо, для них несколько отрицательных результатов чуть-чуть портят статистику. А для нас это ВСЕ.

Поэтому я за то, что пусть путь будет труден и будут заранее известны трудности, но все 100% останутся живы.

Вот”.

***

28 января: сегодня мы познакомились с малышом, который оказался... малышкой! На сканировании мы разглядывали ее ручки, ножки, она ими все время двигает: то за голову положит, то в рот потащит. Сейчас она – совершенно точно! – весит 580 граммов. Длина руки от плеча до локтя – 3 см, длина бедра – 4 см. Нам сделали фотографию “в профиль” и записали весь сеанс исследования на видео.

Женя очень обрадовалась сестричке: “Купите мне всяких тряпочек, я ей буду одежку шить!”

Она уже воображает, как будет с маленькой возиться.

Я все время прошу у Рафа посмотреть фото, где виднеется “греческий профиль” и одна ручка. Ведь раньше на сканировании даже не разрешали смотреть в экран!

Раф говорит:

Живот такой большой, а ребенок такой маленький...

***

Сегодня дошила сарафанчик для беременной и появилась на работе в новом облике. Сама от себя тащусь!

Интересно: с утра живота почти не видно, а к вечеру он отвисает и как бы надувается.

На работу пришел в гости наш друг и ровесник Толя Галаев, увидел меня – и обалдел!

***

Димка:

Авокадо очень мягкое, его могут беззубые малыши есть!

Сын относится ко мне очень бережно, отмечает, как животик вырос. А ему говорю:

- Дураки люди, у которых один ребенок. Вот если бы у нас была одна Женя, мне было бы одиноко без нее. А так я с тобой общаюсь и радуюсь.

Женя ушла на тренинг, молодежная лидерская программа. У нее последний уикенд. Вчера я писала ей письмо и обливалась слезами. Еще мы наши письмо, которое ей написал Раф в роддом, когда она родилась.Я его читала и опять плакала.

***

Женя выписала в церкви имена из святец на конец мая-июнь. Такие – хоть стой, хоть падай! Например, Мавра...

***

Раф – по поводу вчерашней воскресной прогулки:

- Обещали гулять. Досидели до вечера дома, а потом выползли на взморье. Как кроты, в темноте по берегу полазали...

***

Раф купил детское сиденьице для автомобиля. Дети в восхищении. Подробно изучили всю инструкцию.

***

Снова читаю Лууле Виилму. Меня тронули такие слова: “Ребенок, которому хорошо с матерью, не станет бежать от нее, из чрева, а дождется своего срока.” Это меня успокоило насчет преждевременных родов. А то было 11 мая я на них чуть не настроилась; тревога оказалась ложной.

“Ребенок любит своих родителей. Если и родители, особенно мать, любят его, она отпустит свой страх и будет настраиваться с радостью выпустить его на свет Божий. И тогда ребенок не причинит ей вреда”.

***

Позвонила из Москвы моя лучшая подруга Мила:

- Я уверена, что у тебя все будет хорошо. Потому что когда еще ты могла бы выносить и родить ребенка с такой любовью и так осмысленно, как сейчас?

***

Интересно, почему я не настроена читать ничего, кроме книг о материнстве и рождении малышей?

***

Чем ближе к рождению, тем чаще звонят нам и спрашивают: “Еще нет?”

Каждое утро я говорю себе: ну вот, еще одну ночку дома переночевали! И осматриваю животик: опустился? Не опустился?

Моя талия – 113 сантиметров.

***

3 июня 2000 года. Запись Рафаэля.

“ Вот и родилась малышка, а точнее, вышла запасным ходом – Люсеньку резали по старым швам. “Димкины” рубцы удалили, и будут новые. Эх-ма! Главное – все живы и здоровы. Операцию сделала Наталия Петровна Валуева. Ей помогали анестезиолог Алдис (говорят, лучший специалист в роддоме), ассистент доктор Буртане и сестры Лолита Круминя и Инга Бухарская. Вес девочки 3800, рост 51 сантиметр, оценка по шкале Апгара – 7/9 баллов (из максимальных 10).

Схватки начались в 10 часов утра. Доктор пригласила нас к 13.00. Обследовали Люсю и сказали, что у ребенка слабые тоны, и старый шов кровит изнутри, что вредит ребенку. Она дала согласие на операцию.

В конце концов, все, что нужно – здоровые мама и малышка. Вот она, лежит и сосет титю, прекрасная девочка. Чудо из чудес. Принесли ее, положили к груди – и она как будто последние 9 месяцев только этим и занималась. Деловито так сосет.”

***

Ровно через трое суток после рождения девочки мы едем домой. Теперь нас пятеро.

Люся ПРИБЫЛЬСКАЯ

12:03 am
[sengiley]
Такой светлый пацан

Человека давно нет в живых, а мы, однокурсники, его помним. Извлекаем из глубин памяти мелкие эпизоды, жесты, слова, поступки. Мы давно стали взрослыми, чего-то добились в жизни. Нашим детям исполнилось столько, сколько было нам в ту пору. А мы вспоминаем человека, который даже не доучился вместе с нами до выпускного вечера…

 

Андрей Костин ныне писатель. Его первые остросюжетные рассказы читатели увидели в середине восьмидесятых в "Технике-молодежи", "Уральском следопыте", "Литературной учебе". Повести и рассказы Андрея публиковались в сборниках лучших произведений года, выходили отдельными книгами, переводились за рубежом. На Рижской киностудии по мотивам одной из его повестей снят фильм "Дуплет"…

Андрей написал мне по электронной почте:

 

«Мы с Сэдом не были друзьями, просто - однокурсниками. Но когда меня спрашивают, с кем учился вместе, я вспоминаю, конечно же, Седа, как теперь могу сказать с "высоты" нынешнего возраста, такого светлого пацана…

Сэд был очень талантливым. А как он рисовал! На скучных лекциях мы валяли дурака и пересылали друг другу через всю аудиторию смешные рисунки. Ну, я-то как курица лапой рисую, а над каждым рисунком Сэда так ухохатывался, что приходилось прятать голову вниз.

У меня долго хранился его рисунок. Мужик, - ну, такими теперь новых русских изображают, - бритоголовый, и с тремя складками на затылке, читает журнал "Здоровье". И, оттопырив резинку на тренировочных штанах, типа, смотрит, все ли у него в соответствии с прочитанным...

Помню, однажды мы с ним в туалете (курилке) первого этажа повздорили. И он был «бухой», и я. Сэд говорит: «Смотри, а то у меня оружие есть, таким и белого медведя завалить можно». «Какое еще оружие?» «Электробритва. Быстро бреешь наголо медведя, только быстро, чтобы медведь ни о чем не догадался, и оставляешь его замерзать на холоде»… Хохотал я до колик в животе.

Последняя наша встреча была летом. Уже вечерело, вдруг вижу - около памятника Сэд стоит. Я знал, что он в Афганистане, а тут - собственной персоной. Подошел, обнялись. Смотрю, у него шрам на лбу. Спрашиваю: «Че, бандитская пуля»? Смеется: «Не, я с табуретки упал. У нас там, в Афгане, часто с табуреток падают»...

 

Дмитрий Лиханов после университета работал в «Советской России», «Огоньке», «Совершенно секретно», написал несколько публицистических и художественных книг, сейчас является владельцем журнала «Няня» и издательского дома «Карл Гиберт»:

 

«Вообще-то все его звали просто Сэдом. Даже жена. Даже близкие друзья. Так было модно, да и короче. Но на самом деле он был Андреем Наседкиным – нашим однокурсником, хулиганом хохмачем.

Помнится, Наседкин стал Сэдом уже в первую студенческую осень, когда университетское начальство послало нас осенью помогать подшефным хозяйствам убирать урожай. Два с лишним месяца мы месили сапогами вслед за трактором бесплодную, фригидную землю, грузили уже мороженую, годную разве что на корм скоту картошку, а вечерами – грязные и обессиленные возвращались в фанерные бараки ближайшего пионерлагеря. И вдруг, когда, казалось бы, никакая сила не способна уже воскресить в тебе радость жизни, слышалась хриплая песенка Сэда. Песенка про Монтану.

Андрей на третьем курсе, кажется, без видимых на то причин рванул в Афганистан. Не журналистом, конечно, а солдатом ВДВ. Помню его объяснения на этот счет в курилке первого этажа. Их смысл сводился к презрению существующего истэблишмента и всех нас - будущих международников, как составляющей его части. Никто не понял тогда Сэда»...

 

Имя Татьяны Герасимовой хорошо известно на Украине. Особенно в Одессе. Она работала в городской и областной газетах. Теперь редактор отраслевого журнала, член правления журналистской организации:

 

«Мне Сэд вначале казался легкомысленным московским повесой. Золотая молодежь, маменькин сыночек. На картошке вместо работы напропалую целовался на грядке с Таней Визбор.

Однажды вдруг увидел у меня в руках книжку Гессе, попросил почитать. Тогда подумала, что не такой уж он пустой.

А потом было какое-то заседание, по-моему, комсомольского бюро курса. Разбирали безобразное поведение Сэда и Мнацаканова во время выезда курса в колхоз. Там они оба надрались до чертиков, за что их хотели погнать из комсомола и с факультета.

Сергея отстоял отец, а за Сэда, по-моему, просто некому было слово замолвить. А может, он и не хотел этого, не знаю. Вот после этого, а может, чуть позднее, он и ушел в Афган».

 

Главный редактор издательства «Эгмонт Россия Лтд» Елена Милютенко не только редактирует серию «Кошмары истории», но также занимается художественными переводами с английского языка:

 

«Сэд попал в Афган не “без видимых причин” и не отправлялся туда добровольно, а был отчислен за хвосты, если мне не изменяет память, по китайскому. Китайская группа международников распалась, а обучение журналистов китайскому было признано ошибкой, и больше этот эксперимент не повторяли. Отчисление означало армию, как, впрочем, и сейчас.

Ксюша Полонская рассказывала, что мама Сэда ходила в военкомат и просила, чтобы его отправили служить за границу, и военком сказал ей: “Будет вам заграница»...

 

Дмитрий Лиханов:

«Кажется, на втором курсе Сэд жил с Оксаной Полонской. Потом они поженились. Потом развелись. Оксана мне говорила, что Сэд подсел на наркотики…

В 88-м или в 89-м году наша однокурсница Марина Казнадзей, уехавшая за границу, прислала Оксане рассказы Сэда, опубликованные в эмигрантском журнале «Посев». Эти рассказы со слов Сэда записала его соседка по квартире, Татьяна Ивницкая. Оксана передала их мне.

Ныне покойный Юлиан Семёнов пригласил меня в газету «Совершенно секретно», когда готовился к выходу её самый первый номер. С ксерокопией этих рассказов я пришел к Юлиану и рассказал ему о том, что написал это мой однокурсник, что рассказы об Афгане, достаточно жесткие, что их хорошо бы опубликовать»...

 

СЭД:

«…Нас только что перебросили. Уже обученных, но еще не обстрелянных. Мы стояли в тени какого-то здания без крыши. Стояли “вольно”, то есть в самых непринужденных позах. Сержант Ляшко сидел на пустом ящике из-под японского пива и грыз ногти…

…Дальше привели их. Руки у них были связаны за спиной, и видок был, вообще говоря, довольно жалкий. Поверить в то, что эти мальчишки – враги, казалось невозможным. По-моему, все, кроме двух стариков, были наши ровесники.

Откуда-то появился наш комвзвода и объяснил, что такое противник и как с ним следует поступать. И еще что-то говорил про контрреволюцию и про тылы нашей державы, которые должны быть обеспечены. …

А они так и стояли кучками со связанными руками, жались как воробьи. Особенно на одного я сразу глаз положил, да и он все смотрел на меня и как-то заискивающе улыбался.

…А потом это началось: “пристрелка”, вроде экзамена. Их ставили по одному к стене этого идиотского здания без крыши, спиной к нам. Сержант, грызя ногти, выкрикивал фамилию. Названный выходил и стрелял в того, кто стоял у стенки…

Не знаю уж, что выражала моя физиономия, но, когда дошла очередь до меня, сержант перестал на минуту грызть ногти, улыбнулся ехидно как-то и крикнул: “Ну, давай, “журналист”! Я пошатнулся, вернее, внутри у меня что-то “отстегнулось”… Я вскинул автомат. Я точно знал, что этого не может быть и не будет до конца. Никогда… Я опустил ствол автомата и вздохнул почти облегченно. В страшный сон меня вновь вернул оклик Ляшко:

- Эй, “журналист”! Заснул, что ли? Я опять вскинул автомат.

- Товарищ гвардии сержант Ляшко! Разрешите развязать ему руки! – чужим пересохшим языком, совсем не по-военному, попросил я.

- Сказився, “журналист”?! Выполняй приказ! Шты-ком! А ну! …

Конечно, нас учили. Нас долго учили убивать всеми возможными и невозможными способами. Но я убил его только с шестого удара. Штык все время попадал под ребра, в грудину, в ключицу. Ему было очень больно. Наверняка больнее, чем мне. Он остался лежать с удивленно распахнутыми глазами и приоткрытым ртом, из которого узкой черной змейкой лилась кровь.

- Плохо, очень плохо! – заметил Ляшко. – А еще отличник! Ну, ладно, сопли-то утри. - И выкрикнул следующему: - Красильников! Штыком!

Потом хитро подмигнул мне:

- Учись, студент!

Никаких соплей у меня не было. И никакой рвоты. Я просто взял и убил человека, который по-английски лопотал мне:

- Я тоже студент! Мне 21 год, ты видишь? Я тоже журналист. Я студент. У меня есть мать!

Хотя мне через шесть дней исполнится, если не убьют, двадцать два»…

 

После окончания «универа» Елена Шабалдина попала на работу в музыкальную редакцию тогда еще Центрального телевидения. Прошла суровую администраторскую школу на съемках всяческих «Огоньков». Была первым редактором «Программы А», музыкальным редактором «Взгляда», «Матадора», «Антропологии». Сняла несколько фильмов о музыкантах: «Блюз в России», «Аквариум». Визит в Москву», «Снежный лев», «Навигатор», «25-летие «Аквариума». Елена вспоминает:

 

«В 89 году, через два года после «ухода» Сэда, сидела я на ночном монтаже очередного выпуска «Взгляда» и кто-то из группы принес свеженький номер "Совершенно секретно". Открыла газету и вдруг монтажная, коллеги, кассеты уехали куда-то далеко. Там был привет от Сэда, его афганские рассказы с предисловием Димы Лиханова…

А еще один привет совсем недавно передала группа "Крематорий". В последнем их альбоме "РОК-н-ROLL" оказалась песня "Орел" на его стихи. Оказалось, что близкий друг Сэда и приятель Армена Григоряна, Женя Давыдов, сохранил этот текст: ...

 

Моей души не понимая,

Опять ушла ты от меня,

И пусть теперь с тобою спит собака злая,

А не такой орёл, как я...

 

В начале песни звучит тема из оперы «Лоэнгрин» Рихарда Вагнера, говорят, любимого композитора Сэда»...

 

СЭД:

«…Я вижу дорогу. По дороге движутся со страшным рычанием БМП. Я – наводчик-оператор, стрелок.

Мы все – в красной пыли, это – глина. Мягкая, как пудра или мука.

Мы перегоняем БМП из Кандагара. В первой едет Мишка. Я – во второй. В третьей – какой-то корреспондент какой-то газеты из Москвы. И там же – комвзвода Дзюба. И Летуновский с ними: он выставил свою доблестную волосатую грудь, автомат – наперевес, лихо заломленный берет – шлемов он не признает. Ему скоро домой, почти “дембель”.

В первой БМП – Мишка, земляк. Я все про него знаю, и про его Ленку, и что он скоро станет отцом. …

Я вижу, как взрывается Мишкина БМП. Дистанция – порядочная. Такая, что Толибердиев успевает резко затормозить, нас зверски заносит. Я выскакиваю. Я бегу. Бежит Саймойлов, бежит корреспондент, бежит Дзюба, бежит Толибердиев. Вот только Летуновский лежит на обочине: на его геройской груди медленно расползается красно-бурое пятно. Кто-то говорит слово “осколок”. Берет лихо заломлен, соломенного цвета чуб медленно колышется. Ему же скоро домой!

Все вокруг медленно колышется. Я бегу. Кто-то вытаскивает Мишку, он почему-то без ног. Он лежит на дороге, в красной пыли, и рядом с ним лежит еще что-то голубоватое, полупрозрачное, в красной луже. Мишка безумно смотрит по сторонам, я знаю, что он ищет меня.

- Я здесь! Мишка, Мишка, здесь, слышишь? – ору я ему в ухо.

Я понимаю, что Мишка жив, но что он тоже, наверное, не слышит меня, как и я не слышу ничего.

Потом я раздираю свой ИП и делаю Мишке укол. Потом я просто ложусь рядом с Мишкой на дороге, а вокруг стоят какие-то ноги. Ноги в красной пыли. И я вижу, что эта голубоватая, отливающая перламутром куча рядом с Мишкой тоже испачкана в пыли. Она становится разноцветной, в ней что-то движется, пульсирует и шевелится. Мне делается страшно. Очень страшно. Кажется, Мишка тоже понимает, что это – его кишки.

Он шевелит абсолютно белыми губами, он хочет мне что-то сказать, я прижимаюсь ухом к самому Мишкиному рту: “Володька! – слышу шепот, как будто издалека, из трубы вроде. – Володенька, стреляй! Стреляй, стреляй в висок! Стреляй же сука”!

И тут мгновенно я все понимаю и кричу. Я кричу во все пересохшее горло, сколько хватит легких, просто кричу: “А-а-а”!

Выстрела я не слышу. Я падаю на Мишку, грудь на грудь, я выкрикиваю что-то истерично, не выпуская автомата и целясь во всех подряд. Я вижу, как бесформенная куча продолжает шевелиться. И тут я слышу щелчок затвора фотоаппарата.

Кто-то выбивает ногой у меня автомат, наверное, вовремя.

Потом – я не помню. Было очень жарко. Говорят, я бил корреспондента, меня оттаскивали, я бил ногами и все пытался раздавить упавший в пыль фотоаппарат. Даже Дзюбе въехал в челюсть пару раз. Истерика – это иногда бывает.

Через день я отправился сопровождать Мишку в Электросталь. Там его ждали мать, Ленка и новорожденный сын, тоже Мишка. …Я врал матери, врал Ленке, я безобразно напился и плакал, и врал все время, боясь остановиться. Ну, конечно, про бой, про чертей душманов, про расцентрованные пули, про взрывные волны, осколки и ночные прыжки. И про Мишкин какой-то невероятно геройский подвиг. Потому что так было надо. Им надо, я это точно знал»...

 

Татьяна Герасимова:

«Много лет назад соседка принесла мне "Совершенно секретно" с "потрясающими рассказами". Это были рассказы Андрея Наседкина, Сэда. Я несколько ночей не спала. Там - душа Андрея. Мне стало понятно, почему после возвращения из Афганистана Сэд больше не вернулся в журналистику…

Лет семь назад мой шеф дал мне задание, написать на первую полосу про день журналиста. Я думала-думала, чего написать. Мучилась. Слова какие-то все правильные выходили и ни о чем. А потом взяла и написала про Сэда - "Жизнь и смерть как информационный повод".

Вообще это был первый случай, когда мой шеф, мужик суровый прилюдно похвалил меня…

О чем я подумала, перечитывая рассказы Сэда? О том, что моей-то старшей дочери тоже в этом году 22 исполнится. А она еще совсем ребенок, хотя летом защищает диплом. Не дай Бог ни ей, ни другим детям таких испытаний.

А в годовщину вывода войск я всегда молча пью рюмку за упокой души Сэда.. Хотя по жизни не пью вообще»...

 

Двадцать лет после университета Маргарита Попова в «действующей армии». От “Ленинского знамени” до “Общей газеты” с перерывами на “Европу плюс”, третий канал телевидения и проч. Даже издавала собственную газету “Русская линия”. Сейчас трудится на благо депутатского корпуса - пресс-секретарствует в Госдуме у бывшего министра сельского хозяйства РФ Семенова:

 

«Насколько я знаю со слов Оксаны Полонской, у Сэда действительно никогда не было самих рукописей, и собственно - записанных рассказов. Это пересказ его воспоминаний, которые сделала его подруга (по «кайфу»). Последние годы жизни, после Афгана, были сплошной мукой, страшной и грязной, как любая болезнь, касающаяся психики. Подробности лучше не ворошить.

А сломала его Система, которая врала беспардонно. А он все-таки был поэтом в душе.

В Афган он рванул из-за невозможности найти на тот момент хоть какую-то точку опоры, которая бы корреспондировала его в это общество. Может быть, ее просто не было в нем самом. Наверное, он был нонкомформистом в чистом виде.

После армии мы часто с ним болтали в нашем сквере. Воспоминания почти всегда сопровождались ссылками на "дурь" и "траву", но я тогда еще не понимала, что он и сам давно уже подсел.

У нас ведь на курсе, да и вообще в нашем поколении было немало таких поэтов-оборванцев, не желавших привыкать, пристраиваться к отлаженному и лживому миру. Почти все они по сути своей обречены на роль неудачников, если смотреть с колокольни мелкого буржуа. Но кто знает, как надо правильно жить»?

 

СЭД:

«- Мишка, давай курнем, а? Ну пару раз пыхнем? – нерешительно предложил я.

Меня потихоньку начинало знобить. В такую-то жару! Умора.

Мишка молча кивнул.

Вот всегда так: знаю, что нельзя, а подбиваю Мишку к разной нездоровой ерунде, провоцирую. Я, конечно, пытаюсь “бороться со злом в себе” и все такое прочее – “не рисковать здоровьем”, как говорит наш прапор. …Я пару-тройку раз затянулся и “сломал косяк”. Потом вроде начал высыхать и согреваться. Успокоился. Здоровье поправил. Ха! Противно, хоть застрелись. Нервный какой выискался, чувствительный. “Журналист”. Меня сразу так прозвали, командир отделения окрестил, и прилипла побрякуха.

Я закрыл глаза и постарался расслабиться»...

 

Дмитрий Лиханов:

«В ответ на публикацию рассказов Сэда в «Совершенно секретно» пришло письмо от неизвестной мне женщины из Москвы, которая рассказала о том, что жила с Андреем вместе несколько лет и недавно он покончил с собой.

Война доканала его не в пыльном афганском окопе, не в “зеленке” во время атаки на душманский кишлак, а в ванной комнате под музыку “Дип Перпл” и запах одеколона.

Да, не скажешь про него: погиб геройски. Потому и не стану рассуждать о геройстве. Но кажется мне, смерть его честная. Хотя чего уж об этом теперь говорить…

Сэда похоронили в его родном городе Дедовске рядом с отцом».

 

Афганская война сломала хребет могучей державе, в которой мы жили. А что говорить о двадцатилетних мальчишках, которых мы когда-то знали.

Tuesday, April 4th, 2006
12:47 am
[lenadoe]
Tabula rasa какая-то:)
Ну, здравствуйте, однокурсники:)
Миша, спасибо тебе за подвижничество, приятно читать рассылку и узнавать новости:)
МГУ.ЖУРФАК.ВЫПУСК'82   About LiveJournal.com